Доска объявлений

XII КОНГРЕСС АНТРОПОЛОГОВ И ЭТНОЛОГОВ РОССИИ

АССОЦИАЦИЯ АНТРОПОЛОГОВ И ЭТНОЛОГОВ РОССИИ

XII Конгресс антропологов и этнологов России

Ижевск, 3–6 июля 2017 г.

ТРЕТЬЕ ИНФОРМАЦИОННОЕ СООБЩЕНИЕ

 

Уважаемые коллеги!

 

В Оргкомитет Конгресса поступило более полутора тысяч заявок на участие. Руководителями сессий проведена работа по отбору заявок, соответствующих теме Конгресса.

Информация о структуре Конгресса и прошедших отбор заявках будет размещена на сайтах Института этнологии и антропологии им. Н.Н. Миклухо-Маклая РАН: http://www.iea-ras.ru/index.php?go=Ethno&in=cat&id=9 и Удмуртского института истории, языка и литературы Уральского отделения РАН   http://udnii.ru/files/assets/12КАЭР%20список%20утвержденных%20заявок%20ИТОГ.docx .

Обращаем внимание, что в материалах Конгресса допустима одна индивидуальная публикация (плюс одна в соавторстве).

Просим вас до 23 апреля 2015 г. подтвердить личное участие в форуме, заполнив «Регистрационную форму участника», размещенную по адресу: https://docs.google.com/forms/d/e/1FAIpQLScM0Rwg-roD6a_hgwI2vzxzVlk6iSwcarRI5DecrWN3NbyEtQ/viewform

По вашему желанию, регистрационную форму можно заполнить отдельным файлом и направить по электронной почте на адрес Оргкомитета (aaer_2017@mail.ru, тел. в Москве +7-495-954-89-53, тел. в Ижевске 8-909-0554583).

Заполненная регистрационная форма станет основанием для направления персонального приглашения.

Заезд участников Конгресса – 2 и 3 июля 2017 г. Программа Конгресса, информация о бронировании гостиниц и экскурсиях будут представлены в следующем информационном письме.

 

ОРГКОМИТЕТ КАЭР

 

 

Примечание от Л.С.Клейна к статье «Степная прародина индоевропейцев как гипотеза»

Читайте примечание от проф. Л.С.Клейна к статье «Степная прародина индоевропейцев как гипотеза» — его ответ на статью А.А.Клесова.

III Молодежная антропологическая конференция «Актуальные проблемы физической антропологии: преемственность и новые подходы»

III Молодежная антропологическая конференция

«Актуальные проблемы физической антропологии: преемственность и новые подходы»

Центр физической антропологии

Института этнологии и антропологии им. Н.Н. Миклухо-Маклая РАН

25–26 апреля 2017

Ленинский проспект 32А

Институт этнологии и антропологии им. Н.Н. Миклухо-Маклая РАН

18 этаж, Малый зал заседаний

Для присутствия на конференции нужно зарегистрироваться у организаторов до 20 апреля.

Наталья Лейбова cpha-conference@yandex.ru

Для прохода в здание РАН нужно обязательно иметь паспорт.

Программа

 

25 апреля

Ведущие заседаний: к.и.н. Герасимова Маргарита Михайловна

                                    к.и.н. Лейбова Наталья Александровна

 

11.00                Открытие Конференции. Приветствие:

Васильев Сергей Владимирович, д.и.н, заведующий Центром физической

антропологии ИЭА РАН;

Герасимова Маргарита Михайловна, к.и.н., заведующая Кабинетом-музеем имени

В.П.  Алексеева Центра физической антропологии ИЭА РАН

 

11.15 – 12.00  Лекция: Васильев Сергей Владимирович, д.и.н, ИЭА РАН, Москва.

«Полицентризм против моноцентризма», или «один вид – один  центр», или «почему не

Китай?»

 

12.00 – 14.00  Доклады участников

 

Чагаров Онгар Салихович, ИА РАН, Москва.

Взаимосвязь остеометрических характеристик и изотопного состава (по материалам Среднедонской археологической культуры)

Перерыв на чай и  кофе

Безбородых Виталий Иванович, ИЭА РАН, Москва.

Некоторые итоги изучения антропологических материалов позднескифских некрополей Предгорного Крыма

 Абрамова Александра Николаевна, Кубанский государственный университет, Краснодар.

Сравнительная остеологическая характеристика меотов Прикубанья IV в. до н.э. – III в.н.э.

 

14.00 – 15.00  Перерыв

16.00 – 18.00 Доклады участников

 

Штаненко Анастасия Валерьевна, ИЭА РАН, Москва.

К вопросу об определении понятия «человеческие останки».

 

Южакова Алена Владимировна, ИЭА РАН, Москва.

Краниологическая характеристика Тарских татар XVII–XVIII вв.

 

Агджоян Анастасия Торосовна, ИОГен РАН, Москва.

Генофонды крымских и белорусских татар: западный предел средневековой степной миграции

Перерыв на чай и  кофе

Макеева Анна Игоревна, ИЭА РАН, Москва.

Дерматоглифическая дифференциация татароязычных групп Волго-Уральского региона

 

Схаляхо Роза Арамбиевна, Медико-генетический научный центр РАМН, Москва.

Генофонды ногайцев Северного Кавказа и Нижнего Поволжья в Евразийском контексте  (по данным Y-хромосомы)

 


26 апреля

Ведущие заседаний: к.и.н. Герасимова Маргарита Михайловна

                                    к.и.н. Лейбова Наталья Александровна

 

11.00 – 11.45 Лекция: Гончарова Наталия Николаевна, к.б.н., МГУ, Москва.

«Магические мантры» биометрии (о некоторых заблуждениях, связанных с применением статистических методов)

 

11.45 – 14.00 Доклады участников

 

Широбоков Иван Григорьевич, МАЭ (Кунсткамера) РАН, Санкт-Петербург.

Статистика в краниологии: почему мы ей пользуемся, но не доверяем

Перерыв на чай и  кофе

Евтеев Андрей Алексеевич, НИИиМА МГУ, Москва.

«Мировые» главные компоненты краниометрических признаков: межгрупповой анализ сквозь призму индивидуальной изменчивости

 

 Степанов Глеб Дмитриевич, Медико-генетический научный центр РАМН, Москва.

Анализ предковых компонентов различных генофондов инструментами  Structure/Admixture

 

14.00 – 15.00  Перерыв

15.00 – 18.00 Доклады участников

 

Гильмитдинова Алина Харисовна, ЦПИ, Москва.

Особенности линейных пропорций тела народов Северной Азии

 

Палипана Сиддиянуге Дашика Сандипани, кафедра генетики МГУ, Москва. Положение генофонда населения Шри Ланки (веддов и сингалов) в генетическом пространстве народов Южной Азии (по данным анализа Y-хромосомы)

 

Вергелес Марина Олеговна, НИИиМА МГУ, Москва.

Описательные признаки лица Западноевропейского населения XV –XVII веков по материалам портретной живописи

Перерыв на чай и  кофе

Волкова Елизавета Валерьевна, Институт археологии АН РТ, Казань.

Зубочелюстные патологии пьяноборской группы из могильника Старый Чекмак

 

Сапухина Елена Андреевна, кафедра антропологии МГУ, Москва.

Население Болгара золотоордынского времени по краниофенетическим данным

 

Регламент выступлений докладчиков –   до 20 минут;

вопросы непосредственно после прочтения доклада

 

 

 

 

 

Схема проезда

к зданию Президиума РАН по адресу: Москва, Ленинский проспект 32 А

 

  1. От станции метро Ленинский проспект (южный вестибюль) или станции  МЦК Площадь Гагарина пешком 5–10 минут до подъезда № 1 главного здания Президиума РАН;
  2. От станции метро Октябрьская (кольцевая) любым видом наземного транспорта в сторону области до остановки Площадь Гагарина, далее пешком 3–5 минут до подъезда № 1 главного здания Президиума РАН.

 

 

 

Уважаемые коллеги!

Убедительно просим Вас рассчитывать время на дорогу:  Институт этнологии и антропологии РАН находится на 18 этаже, лифты работают не очень оперативно.

 

Гардероб находится на 0 этаже;

Столовая расположена на 3 этаже.

 

 

При себе обязательно иметь паспорт!

 

 

С уважением,

ОРГКОМИТЕТ

 

Контактный телефон                                        +7 915 117 5292   (Лейбова Наталья)

Участникам дискуссий на сайте

Дорогие друзья! Сообщаем Вам, что с 11 по 19 апреля двое из модераторов будут находиться в отпуске. В связи с этим комментарии к материалам сайта будут модерироваться медленнее, чем обычно, и появляться на сайте с задержкой. Надеемся на Ваше понимание :)

“Эпическое наследие народов мира: традиции и этническая специфика”

                             ИНФОРМАЦИОННОЕ ПИСЬМО

                       Международная научная конференция

“Эпическое наследие народов мира: традиции и этническая специфика”

с участием Генерального директора ЮНЕСКО Ирины Боковой

в рамках Второго Международного эпического форума

«Эпосы народов мира на Земле Олонхо»

6-8 июля 2017 г. Российская Федерация, Республика Саха (Якутия),

город Якутск

 

Уважаемые коллеги!

Научно-исследовательский институт Олонхо Северо-Восточного федерального университета имени М.К. Аммосова совместно с ЮНЕСКО, Правительством Республики Саха (Якутия) 6-8 июля 2017 г. проводит Международную научную конференцию “Эпическое наследие народов мира: традиции и этническая специфика” с участием Генерального директора ЮНЕСКО Ирины Боковой в рамках II Международного эпического форума «Эпосы народов мира на Земле Олонхо».

Цель конференции – дальнейшее углубление и расширение научного изучения национальных эпосов; обсуждение проблем по реализации программы ЮНЕСКО по культурному разнообразию в киберпространстве; изучение вопросов сохранения сказительского искусства и использования потенциала эпического наследия народов мира в условиях глобализации.

Основные направления работы конференции[1]:

  • Генезис и типология национальных эпосов
  • Эпос в контексте этнической истории
  • Сказительское искусство
  • Эпическое наследие в контексте этномузыковедения
  • Современное бытование эпического творчества
  • Памятники эпического наследия и вопросы их издания
  • Язык и поэтика национальных эпосов
  • Вопросы перевода эпических памятников
  • Информационные технологии в сохранении и актуализации эпического наследия

В рамках конференции будет проведен Круглый стол в целях реализации долгосрочного международного проекта «Эпосы народов мира: проблемы и перспективы сравнительного изучения» под патронатом ЮНЕСКО.

Также планируется участие во II Международном фестивале сказителей «По зову Земли Олонхо», который состоится в Хангаласском улусе, г. Якутске.

Рабочие языки: русский, английский

Форма участия в конференции:

— очная (публикация и выступление с докладом);

— заочная (публикация).

Для участия в конференции необходимо:

  • В срок до 15 мая 2017 года направить на электронный адрес institute-olonkho@mail.ru организационного комитета регистрационную заявку с пометкой «Конференция» и тезис доклада.
  • В срок до 30 августа 2017 года предоставить полный текст доклада для издания материалов Международной научной конференции “Эпическое наследие народов мира: традиции и этническая специфика” в серии «Эпосоведение» научного рецензируемого журнала «Вестник СВФУ имени М.К. Аммосова», которая включена в систему Российского индекса научного цитирования (РИНЦ).

Форма регистрационной заявки на участие и требования к оформлению материалов.

Форма заявки

Фамилия, имя, отчество участника (полностью)  
Название доклада  
Направление конференции  
Место учёбы, работы  
Должность  
Ученая степень, ученое звание  
Почтовый адрес (с индексом)  
Контактный телефон  
E-mail  
Форма участия (очная, заочная)  

 

Оплата командировочных расходов за счет направляющей стороны. Проживание и питание во время конференции обеспечивается принимающей стороной. 

Требования к оформлению тезисов докладов

Объем 3-5 страниц (электронный вариант), поля: верхнее и нижнее — 2 см., левое — 2 см., правое — 2 см., шрифт — Times New Roman, размер шрифта — 14, интервал — 1,5; отступ — 1,25, выравнивание по ширине, без переносов; сноски концевые, в квадратных скобках:[1, с. 45]. На первой странице в правом верхнем углу указывается фамилия и инициалы автора, место работы (учебы), далее через пробел по центру печатается название доклада.

С требованиями к оформлению статей, публикуемых в серии “Эпосоведение”, можете ознакомиться на сайте www.epossvfu.ru.

Контактные данные: 677000, Республика Саха (Якутия), г. Якутск, ул. Кулаковского, 42, ГУК СВФУ, Научно-исследовательский институт Олонхо, каб. 101 (Анисимов Руслан Николаевич, Николаева Наталия Алексеевна).

E-mail: institute-olonkho@mail.ru

Тел.: 8(4112) 49-68-83; 32-09-41

Информация о конференции размещена по адресам: http://iolonkho.s-vfu.ru http://olonkho.info

 

С уважением,

Оргкомитет конференции

[1] Секционная работа конференции формируется по итогам поступивших заявок.

Юхновская культура — новая статья в Словарике

Читайте в Словарике новую статью — юхновская культура раннего железного века в российско-украинском лесостепном черноземье.

Городецкая культура — новая статья в Словарике

Читайте в Словарике статью от проф. Л.С.Клейна о городецкой культуре раннего железного века.

«Актуальные проблемы диалектологии языков народов России»

Информационное письмо № 3.

Институт языкознания РАН,

Уфимский научный центр,

Институт истории, языка и литературы УНЦ РАН,

Академия наук Республики Башкортостан,

Министерство образования Республики Башкортостан

Всемирный курултай башкир

 

Уважаемые коллеги!

Федеральное государственное бюджетное учреждение науки Институт истории, языка и литературы Уфимского научного центра РАН приглашает Вас принять участие в  XVII Всероссийской научной конференции (с международным участием) «Актуальные проблемы диалектологии языков народов России», которая состоится 1-2 июня 2017 г.

 

Цель конференции: анализ и обсуждение вопросов аккумуляции опыта в области диалектологических исследований, современных тенденций в изучении новых диалектных материалов, а также сохранение диалектов в условиях глобализации и техногенного развития человеческой цивилизации, укрепление научных связей и обмен опытом.

 

На конференции будут рассматриваться следующие проблемы:
1. Актуальные проблемы тюркской диалектологии.
2. Актуальные проблемы славянской, финно-угорской диалектологии.
3. Диалектология и этнолингвистика.
4. Диалектология и смежные дисциплины.
5. Язык, история и культура в памятниках письменности.

  1. Актуальные проблемы разработки корпусов тюркских языков.
  2. Обучение родным и государственным языкам в условиях диалекта (на примере полиэтнических регионов Российской Федерации).
  3. Билингвизм и социолингвистика.

Секции данной конференции будут посвящены юбилейным датам известных башкирских диалектологов Н.Х. Максютовой (1932-2004), Т.Х. Кусимовой (1927-2001), У.Ф. Надергулова (1937-1999) и их научной деятельности.

 

Для участия в конференции необходимо в срок  до  20 апреля  2017 г. отправить на электронный адрес оргкомитета dialectologiya2017@mail.ru:

1) заявку на участие в конференции;

2) текст статьи.

Требования к оформлению статей: объем статьи 5-7 стр. в формате Word for Windows – 2003/2007. Формат страницы: А 4 (210 x 297 мм). Поля: сверху, снизу, справа, слева – 2 см. Шрифт: кегль – 14; тип –Times New Roman; абзацные отступы – 1,25. Межстрочный интервал – полуторный. Переносы не ставить. В тексте допускаются рисунки, графики, таблицы – не более 1. Рисунки, графики, схемы должны выполняться в графических редакторах, поддерживающих векторную графику; таблица – в режиме таблиц.

В левом верхнем углу проставляется индекс УДК. Инициалы и фамилия автор(ов), город указываются справа строчными буквами курсивом. На следующей строке печатается название статьи прописными буквами, шрифт – полужирный. Через одну строку печатается курсивом аннотация до 200 знаков и ключевые слова до 7 знаков на русском языке. Через одну строку – название доклада на английском языке прописными буквами, шрифт – полужирный. Далее следует резюме курсивом до 200 знаков и ключевые слова до 7 слов на английском языке. После отступа в 1,5 интервала следует текст, печатаемый через полуторный интервал.

Оформление ссылок в тексте статьи: [Дмитриев 1948, 147]. Список использованной литературы дается в алфавитном порядке после слова «Литература», набранного 14 кеглем и расположенного посередине.

В качестве рабочих языков конференции приняты башкирский, русский, английский. Если используются специальные шрифты для набора текстов на национальных языках, просим приложить все необходимые шрифты.

Текст статьи должен соответствовать теме конференции, быть тщательно выверен и отредактирован. Оргкомитет оставляет за собой право отбора докладов для включения в программу конференции. Рукописи и другие представленные материалы не рецензируются и не возвращаются. Публикация материалов предполагается к началу конференции. Сборник статей будет включен в РИНЦ.

Командировочные расходы участников несет направляющая сторона.

 

Адрес оргкомитета: 450054, г. Уфа, пр. Октября, 71, каб. 410
Отдел языкознания Института истории, языка и литературы Уфимского научного центра Российской академии наук.
Т.: (347) 235-60-50; факс (347) 235-60-77
Отв. секретарь – к.ф.н. Валиева Мадина Раилевна,

E-mail: dialectologiya2017@mail.ru
Режим работы конференции:

31 мая – заезд участников

1 июня – пленарное заседание

2 июня – секционные заседания

3 июня – отъезд участников конференции


Заявка

Заявка на участие в XVII Всероссийской научной конференции
«Актуальные проблемы диалектологии языков народов России»

ФИО (полностью)
Тема доклада
Форма участия     (очная, заочная)
Уч. степень, уч. звание
Должность
Название организации/ Адрес организации
Телефон (раб., моб.)
E-mail

 

 


Пример оформления статьи

Л.Г. Хабибов, г. Уфа

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ОСЛОЖНЕННЫХ АФФИКСОВ НАПРАВИТЕЛЬНОГО ПАДЕЖА В ГОВОРАХ БАШКИРСКОГО И ТАТАРСКОГО ЯЗЫКОВ

 

Аннотация, аннотация, аннотация (до 200 знаков).

Ключевые слова: (до 7 слов).

 

TITLE. Abstract, abstract, abstract (until 200 symbols).

Keywords: (until 7 words)

 

Текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст, текст.

Литература

Азнабаев А.М., Псянчин В.Ш. Историческая грамматика башкирского языка. – Уфа: Изд-во БашГУ, 1983. – 244 с.

Диалектологический атлас башкирского языка / Отв. ред. Ф.Г. Хисамитдинова. – Уфа: Китап, 2005. – 234 с., 169 карт.

Хисамитдинова Ф.Г. Отражение диалектной лексики в «Академическом словаре башкирского языка» // Актуальные проблемы диалектологии языков народов России: Материалы XIII Международной конференции (Уфа, 13-14 сентября 2013 г.). – Уфа: ИИЯЛ УНЦ РАН, 2013. – С. 148-154.

 

 

 

 

VII Алексеевские чтения

АКАДЕМИЯ НАУК РЕСПУБЛИКИ ТАТАРСТАН

ИНСТИТУТ АРХЕОЛОГИИ ИМ. А.Х. ХАЛИКОВА АН РТ

ИНСТИТУТ АРХЕОЛОГИИ РАН

НИИ И МУЗЕЙ АНТРОПОЛОГИИ МГУ

 

Информационное письмо № 2

 

Уважаемые коллеги!

 

Напоминаем Вам, что Всероссийская научная конференция «VII Алексеевские чтения» памяти академиков В.П. Алексеева и Т.И. Алексеевой состоится в Казани с 22 по 25 мая 2017 года. Место проведения конференции здание Академии наук Республики Татарстан (Баумана, 20).

Организационный взнос для участников конференции составляет 400 р. Средства будут использованы главным образом для организации кофе-брейков.

Оргкомитет конференции берет на себя распечатку постерных докладов. Требования к постерам: размер 65х90 см, ориентация книжная. Постеры необходимо прислать до 15 мая.

Всех участников, кому необходимы официальные приглашения для участия в конференции, просим написать об этом заблаговременно.

В рамках программы конференции на 25 мая запланирована экскурсия в Болгар с посещением Болгарского государственного историко-архитектурного музея-заповедника и Музея Болгарской цивилизации. Экскурсия для всех участников конференции бесплатная. Ориентировочное время возвращения из Болгара в Казань 19.00-20.00. Просим заранее сообщить о Вашем намерении участвовать в данном мероприятии.

В приложении к информационному письму список гостиниц наиболее удобно расположенных к месту проведения конференции. Три гостиницы предоставляют скидку для участников чтений (стоимость номера за сутки учетом скидок):

  • гостиница «Фатима». Одноместный номер – 1580 руб., двухместный номер – 2280 руб.
  • гостиница «Кристалл». Одноместный номер – 2425 руб. (включен завтрак), двухместный номер – 2380 руб. (включен завтрак), трехместный номер – 3380 руб. (включен завтрак).
  • гостиница «Ногай». Одноместный номер – 2480 руб., двухместный номер – 3040 руб., двухкомнатный номер – 3520 руб.

Если Вы решили воспользоваться данным предложением, сообщите нам даты пребывания в Казани, название гостиницы и условия размещения, мы забронируем  Вам номер.

Секретари конференции:

Е.М. Макарова +7 965 599 89 53

Е.В. Волкова +7 960 040 47 07

Эл. адрес: aleks.chteniya7@yandex.ru

Список гостиниц

 

  1. Гостиница «Московская»

Адрес: ул. Московская, д. 11 (остановка ЦУМ, метро «Кремлевская»)

Телефон: (843) 227-54-00

е-mail: Moskovskaya-hotel@mail.ru

http://moskovskaya-hotel.ru/

Двухместный номер от 2100 р.

 

  1. Хостел «Сарацин»

Адрес: ул. Большая Красная, д. 20

Телефон: (843) 238-24-14

е-mail: saracen-hostel@mail.ru

http://www.saracen-hostel.com/

Двухместный номер от 1620 р.

 

 

  1. Хостел «Казанское Подворье»

Адрес: ул. Баумана, д. 68

Телефон: 8 800 222 60 20

e-mail: kazan-hostel@mail.ru baumana68kazan@gmail.com

http://www.kazan-hostel.com/

Одноместный номер от 900 р., двухместный от 1400 р.

 

  1. Хостел «Крылья»

Адрес: ул. Чернышевского, д. 16

Телефон: 8 800 222 45 57

e-mail: kazan.wingshostel@mail.ru

https://kazan.wingshostel.ru/

Двухместный номер от 2000 р.

 

  1. Гостиница «Рахат»

Адрес: ул. Дзержинского, д. 18

Телефон: (843) 292-56-31

http://rahathotel.ru/

https://ostrovok.ru/hotel/russia/kazan/id990744/rahat_hotel/#

Двухместный номер от 1400 р.

 

  1. Мини-отель на Набережной

Адрес: ул. Тази Гиззата, д. 28

Телефон: +7 (843) 258-61-63, +7 (960) 048-61-63, +7(987) 290-15-06

e-mail: bereg.kzn@mail.ru <mailto:bereg.kzn@mail.ru>

http://www.minihotelbereg.ru/index.php

Одноместный номер от 1500 р., двухместный от 1900 р.

 

  1. АМАКС Сафар-отель

Адрес: ул. Односторонка Гривки, д. 1

Телефон: Администратор отеля: (843) 527-95-95, (843) 527-96-96

Отдел бронирования номеров: (843) 527-95-40

Факс: +7 (843) 527-9-527

kazan@amaks-hotels.ru

Одноместный номер от 2600 р., доп.место +1000 р.

 

  1. Хостел «Аврора» (White Hostel)

Адрес: ул. Гаяза Исхаки, д. 15

Телефон:  (843) 203-39-22, 8 917 864 25 24

e-mail: whitehostel@bk.ru

http://whitehostel.ru/

Двухместный номер от 1600 р.

 

  1. Хостел «Кукуруза»

Адрес: пер. Односторонки Гривки, д.10, подъезд 11

Телефон: (843) 237-50-79, 8 917 25 09 509

http://www.hostelkukuruza.ru/

Двухместный номер от 2000 р.

 

  1. Хостел «Happy House»

Адрес: ул. Островского, д. 39/6

Телефон: 8 987 225 88 82

http://happyhostelkzn.ru/

Двухместный номер от 1228 р.

 

  1. Гостиница «Колви»

Адрес: ул. Худякова, д. 7

Телефон/факс: (843) 292 28 48, 292 13 33, 292 04 14.

е-mail: reception@kolvihotel.ru
Skype: kolvihotel

http://kolvihotel.ru/about-us/

Одноместный номер от 1725 р., двухместный от 2400 р.

 

  1. Хостел Горький 6

Адрес: ул. Максима Горького, д. 6

Телефон: (843) 253-22-93

http://kazan-hostel.ru/

http://www.101hotels.ru/main/cities/kazan/hostel_gorkogo_6.html

Двухместный номер от 1657 р.

 

  1. Хостел «Kremlin»

Адрес: ул. Большая Красная, д. 8

Телефон: (843) 233-07-88, 8 917 888 68 86

е-mail: hostel-kremlin@mail.ru

http://hostel-kremlin.com/about

Двухместный номер от 1500 р.

 

  1. Хостел «Green Point»

Адрес: ул. Профсоюзная, д. 23/12

Телефон: 8 800 700 42 85, 8 962 558 95 99

е-mail: gph.kazan@gmail.com

http://gphostel.ru/

Двухместный номер от 1400 р.

 

  1. Хостел «City Hostel Kazan»

Адрес: ул. Островского, д. 67

Телефон: (843)514-88-98

http://www.cityhostelkazan.ru/

Двухместный номер от 1600 р.

 

  1. Хостел «Пушкин»

Адрес: ул. Пушкина, д. 1/55а

Телефон: (843) 225-87-65, 8 800 700 55 37

е-mail: info@hostelpushkin.ru

http://hostelpushkin.ru/

Двухместный номер от 1500 р.

 

  1. Хостел «Зеленый Дом»

Адрес: ул. Чернышевского, д. 24/23

Телефон:  8 965 585 31 58
Skype: moshostel41

е-mail: mos.hostel.41@gmail.com greenhousekzn@bk.ru

http://greenhousekzn.ru/

Двухместный номер от 1500 р.

 

  1. Отель «Сафьян»

Адрес: ул. Сафьян, д. 6

Телефон: (843) 293-34-34

http://safyan-hotel.ru/

Двухместный номер от 2000 р.

 

  1. Хостел «Kunak House»

Адрес: ул. Сафьян, д. 8

Телефон: 8 800 775 23 13, 8 999 164 17 07

е-mail: kunak-house@mail.ru

https://www.kunak-house.ru/home-en

Четырехместный номер от 1600 р.

 

  1. Гостиница «Татарстан»

Адрес: ул. Пушкина, д. 4

Телефон: Администратор: (843) 238-83-79, 231-66-03, Бронирование: (843) 231-67-04, Факс:(843) 264-68-33

е-mail: tathotel@yandex.ru

http://www.hotel-tatarstan.ru/

Одноместный номер от 2200 р., двухместный от 2800 р.

 

 

 

 

 

 

 

 

«Россия и исламский мир» — Международная научно-практическая конференция

ГРУППА СТРАТЕГИЧЕСКОГО ВИДЕНИЯ «РОССИЯ — ИСЛАМСКИЙ МИР»

РОССИЙСКИЙ ФОНД ФУНДАМЕНТАЛЬНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ

АКАДЕМИЯ НАУК РЕСПУБЛИКИ ТАТАРСТАН

ЦЕНТР ИСЛАМОВЕДЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ АН РТ

 

С 15 по 16 мая 2017 г. в городе Казани состоится Международная научно-практическая конференция

 «Россия и исламский мир: направления взаимодействия и поиски ответа на вызовы современности»

 В рамках мероприятия планируется обсуждение вопросов общего и особенного в культурно-религиозном и социально-политическом пространстве исламского мира, специфики развития мусульманского сообщества в центральных и периферийных регионах. Особое внимание будет уделено проблеме трансформации радикальных идей в условиях глобализации, вопросам теории и практики традиционных форм ислама в исторической ретроспективе, а также взаимодействию ислама с другими конфессиями (христианством, иудаизмом и др.).

 

В рамках конференции состоится работа секций и круглых столов:

 

  1. Исламский мир в условиях глобализационных трансформаций;
  2. Угроза радикализма в контексте развития стратегических отношений России и исламского мира;
  3. Исторические и современные взаимосвязи России и стран СНГ с исламским миром;
  4. Цивилизационные аспекты межрелигиозного диалога между исламом и православием.
  5. Взаимодействие России и исламского мира глазами молодых ученых.

 

Участники и гости мероприятия смогут принять участие в культурной программе и экскурсии по местным достопримечательностям.

Для участия в работе конференции приглашаются исламоведы, социологи, историки, религиоведы, политологи и другие специалисты.

По итогам работы конференции планируется издание сборника статей.

 

Заявки (Приложение 1) на участие в конференции принимаются до 20 апреля, а тексты докладов (Приложение 2) для публикации – до 31 мая 2017 г. по адресу: cii.anrt@tatar.ru.

 

Последний день подачи заявки: 20 апреля 2017 г.

 

Место проведения пленарного заседания 15 мая 2017 г.:

Казань, ул. Баумана 20, Академия наук РТ, Актовый зал, 2 этаж. Начало в 10.00.

 

 

Приложение 1

 

 

ЗАЯВКА

на участие в Международной научно-практической конференции

«Россия и исламский мир: направления развития и поиски ответа на вызовы современности»

 

 

Организация________________________________________________________________

Фамилия, имя отчество участника конференции (полностью) ______________________

Ученая степень______________________________________________________________

Ученое звание_______________________________________________________________

Должность__________________________________________________________________

Почтовый адрес_____________________________________________________________

Контактный телефон_________________________________________________________

Электронный адрес__________________________________________________________

Название доклада____________________________________________________________

 

 

Оргкомитет оставляет за собой право отбора присланных заявок и материалов. В связи с ограниченным наличием средств командировочные расходы (проезд, проживание в гостинице) предоставляются организаторами конференции по предварительному согласованию.

 

Просим сообщить заранее о необходимости предоставления технического оборудования и выхода в интернет.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Приложение 2

Требования к оформлению статей:

Материалы для публикации принимаются по электронной почте. Формат присылаемых материалов: в электронном виде объемом до 20 тыс. знаков; Microsoft Office (doc, rtf), шрифт 14, полуторный интервал, все поля по 2 см., отступ ‑ 1,25 см.; сноски постраничные, оформленные по ГОСТ 7.1–2003, название доклада; ФИО автора с указанием должности, места работы и электронной почты; резюме (до 50 слов) и ключевые слова (до 15 слов) принимаются на русском и английском языках; УДК.

 

Сноски постраничные.

Образец оформления сносок:

  1. Абелева И.Ю. Речь о речи. Коммуникативная система человека. М.: Логос, 2004. С. 25.
  2. Антонова Н.А. Стратегии и тактики педагогического дискурса // Проблемы речевой коммуникации: Межвуз. сб. науч. тр. / под ред. М.А. Кормилицыной, О.Б. Сиротининой. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та. 2007. С. 30
  3. Маркелова Т.И. Семантика и прагматика средств выражения оценки в русском языке // Филологические науки. 1995. № 3. С. 62.
  4. Школовая И.С. Лингвистические и семиотические аспекты конструирования и личности в электронной коммуникации. Дис. … канд. филол. наук. Тверь, 2005. С. 23…
  5. ОГАЧО Ф. И-46. Оп. 1. Д. 1009. Л. 25.
  6. Панасюк А.И. Имидж: определение центрального понятия в имиджелогии // Аспекты имиджелогии. 2004. 26 марта. [Электронный ресурс]. URL: academim.org/ art/ pan1_2html (дата обращения: 17.04.2014).

 

На последней странице текста приводится список литературы и источников с полным библиографическим описанием согласно ГОСТ 7.1–2003.

 

По вопросам организации и проведения конференции можно обращаться в оргкомитет:

 

  1. Директор ЦИИ АН РТ Патеев Ринат Фаикович (pateev@bk.ru);
  2. Cекретарь-референт ЦИИ АН РТ Гибадуллина Миляуша Рустемовна (anrt@tatar.ru).

Авторизация

Подписка

Если Вы хотите еженедельно получать по почте подборку новых материалов сайта "Генофонд.рф", оставьте свой электронный адрес:


Свежие комментарии

Генофонд.рф
Синтез наук об этногенезе
Генофонд.рф / Место для дискуссий / Спор о варягах и Рюрике / Норманизм vs анти-норманизм: как дойти до продуктивной дискуссии?

Норманизм vs анти-норманизм: как дойти до продуктивной дискуссии?

Скачать страницу в PDF

Н.К.Рерих "Заморские гости"
Н.К.Рерих "Заморские гости"

По мнению автора, за последний год дискуссия «норманистов» и «антинорманистов» приобрела еще большее ожесточение. И в определенной степени она сегодня идет по кругу. Как же дойти до продуктивной дискуссии? Единственный вариант разумной стратегии – это «цивилизовать» эту дискуссию, систематически вводить ее в научные рамки. И добиваться (терпеливо и последовательно) того, чтобы стороны не игнорировали аргументы друг друга. С этой целью автор попытался указать на ключевые моменты существующего взаимонепонимания. А также предложить к обсуждению и некоторые новые вопросы.

Читайте также ниже, в разделе «Мнения экспертов» комментарий проф. Л.С.Клейна «Ответ антинорманисту от не-норманиста»

Спор норманистов и анти-норманистов привлекал мое внимание еще в студенческие годы – и постоянный интерес к нему сохранился у меня и позднее. В процессе же работы над рецензией на первый том «Российского Археологического Ежегодника» (Романчук 2012) я углубился в этот спор до такой степени, что мне захотелось высказать свои соображения в отдельном тексте.

В результате была написана большая статья «Варяго-русский вопрос в современной дискуссии: взгляд со стороны», опубликованная в краткой (Романчук 2013) и полной (Романчук 2013а) версиях. Затем, в прошлом году вышли две мои новые статьи по варяго-русской проблеме (Романчук 2014; 2014а). Есть у меня (и в настоящее время я над ними работаю) наметки и по дальнейшему развитию некоторых из затронутых ранее вопросов.

Однако в нижеследующем тексте я, хотя и коснусь кое-каких из своих свежих наработок, основное внимание вынужден вновь обратить на базовые проблемы дискуссии норманистов и анти-норманистов. Стараясь при этом все же не повторять (или в минимальной и абсолютно необходимой степени повторять) уже сказанное мной ранее.

Причиной такой необходимости служит то, что за последний год дискуссия норманистов и анти-норманистов приобрела, как мне кажется, еще большее ожесточение. И, вынужден отметить, что в определенной степени она сегодня идет по кругу.

С одной стороны, появился новый журнал «Исторический формат» – в котором печатается много статей анти-норманистов. И среди них, наряду с вполне качественными и весьма интересными (в частности: (Меркулов 2015)), я должен отметить и весьма слабые в научном отношении.

Имею в виду конкретно статью Л. П. Грот по поводу «урманского князя Олега» (Грот 2015).

Никоим образом не хотел бы обидеть Л. П. Грот, но, глядя на анти-норманистские статьи подобного рода, я невольно вспоминаю старую шутку М. Б. Щукина, прозвучавшую в контексте актуального в то время в археологии спора т.н. «миграционистов» и «автохтонистов». Тогда по поводу одного археолога-миграциониста он сказал: «лучше бы он был автохтонистом». По поводу некоторых анти-норманистов мне нередко хочется повторить то же самое: лучше бы они были норманистами.  Когда Л. П. Грот пишет о Рудбеке и «рудбекианстве», или о П. Петрее – это звучит вполне убедительно (хотя, должен заметить, я далек и от той, и от другой проблематики и не могу ручаться за точность Л. П. Грот в деталях). В контексте варяго-русской дискуссии заслуживают внимания, полагаю, и ее переложения современной шведской историографии по поводу средневекового шведского политогенеза. Но когда Л. П. Грот начинает писать собственно о варягах – научность ее статей часто падает почти до нуля. Вместе с тем, я должен отметить, что при всей научной слабости (еще раз повторю) и неакадемичности статей Л. П. Грот на собственно варяжскую тему, в них мелькают и весьма интересные наблюдения – которые, как мне кажется, нельзя просто выбросить. Они, полагаю, требуют дальнейшего обсуждения.

Статья эта выдержана в резко конфронтационном по отношению к оппонентам-норманистам духе, весьма неакадемична и по стилю, и по содержанию. И изобилует совершенно неприемлемыми пассажами типа: «оставим эти бесплодные рассуждения, поскольку норманизм источников не предъявляет, а декларирует и затем доводит читателей до томления многократным повторением своих умозрительных сентенций» (Грот 2015: 37). Кроме того, она (как и статьи некоторых других авторов «Исторического формата»), насыщена сочувственными отсылками к работам А. А. Клесова по так называемой ДНК-генеалогии — вполне заслуженно определяемым научным сообществом как лженаучные.

Как я уже писал: «Увы, но благодаря деятельности Клесова сегодня у широких слоев населения распространяются весьма фантастические представления об истории человечества». Что «… вынуждает меня заявить о своем категорическом несогласии с позицией и «методами» А. А. Клесова» (Романчук 2015: 12, прим. 2).

Впрочем, А.А. Клесов и сам опубликовал уже две статьи в «Историческом формате» — что для этого журнала безусловный минус.

Печально при этом, что и авторы хороших статей (в том числе и В. И. Меркулов), и редколлегия журнала — вполне терпимо отнеслись к упомянутой статье Л. П. Грот. И, видимо, не усматривают в статьях такого рода ничего ненормального.

На мой взгляд, ни анти-норманистам, ни норманистам нельзя подходить к оценке такого рода работ с позиции «привечания любых союзников». К «союзникам» в этом случае следует относиться не менее критично, чем к оппонентам.

Таким образом, если исходить из сформулированного мной тезиса о том, что «спор норманистов и антинорманистов разрешится тогда, когда они начнут слушать друг друга и вдумываться в позицию другой стороны» (Романчук 2013: 295), то вынужден с сожалением констатировать: многие анти-норманисты по-прежнему зачастую не слышат своих оппонентов.

Но, с другой стороны, в прошлом же году вышла рецензия Л. С. Клейна (2014) на мою цитированную чуть выше статью. А уже в этом – на сайте Генофонд.рф появились две рецензии О. Л. Губарева на некоторые статьи «Исторического формата».

И, характеризуя статьи (Романчук 2013; 2013а), Л. С. Клейн пишет в мой адрес: «… он делает это интересно, со знанием дела и серьезно, без раздражающих и популистских выпадов» (Клейн 2014: 337). Очень позитивно в личном общении отреагировал на мои работы и О. Л. Губарев.

Однако можно ли, глядя на упомянутые работы Л. С. Клейна и О. Л. Губарева (а также на их комментарии по этой проблеме на Генофонд.рф), сказать, что, по крайней мере, норманисты начали слышать своих оппонентов?

Увы, я вынужден ответить на этот вопрос отрицательно. Во всяком случае, ни Л. С. Клейн, ни О. Л. Губарев меня, на мой взгляд, так и не услышали.

И ниже я постараюсь это показать.

Впрочем, это на самом деле и необходимо сделать – ведь, иначе, дискуссия так и будет идти по замкнутому кругу, работая вхолостую.

Вместе с тем, я не считаю правильным и превращать этот текст в «рецензию на рецензию» (имея в виду рецензию Л. С. Клейна). Заинтересованный читатель легко сможет ознакомиться и с моими работами, и с рецензией Л. С. Клейна, и составить собственное впечатление по поводу этой дискуссии.

Поэтому здесь я хотел бы остановиться лишь на нескольких, ключевых моментах – из тех, в которых я, как мне кажется, остался не услышанным. И которые, полагаю, будут радикально препятствовать продуктивности дальнейшей дискуссии. Если же у кого-то из участников дискуссии возникнут вопросы, идентичные тем, которые задал в своей рецензии Л. С. Клейн, и которые я обойду в данном тексте – я, в ходе обсуждения, с удовольствием поясню свою позицию и по этим вопросам.

Наконец, помимо рассмотрения ключевых моментов существующего взаимонепонимания, я хотел бы в данном тексте предложить участникам дискуссии к обсуждению и некоторые новые вопросы – которые, как мне кажется, будут представлять интерес.

 

  1. «Никакого норманизма нет и не было»?

Итак, начну со стартового и имеющего очень большое теоретическое значение тезиса Л. С. Клейна (специально потом развитого О. Л. Губаревым (2015)): «Никакого норманизма нет в мире, нет его и в России» (Клейн 2014: 337).

Ранее я сформулировал четкий критерий, который позволяет достаточно, на мой взгляд, точно разделять участников дискуссии на два лагеря (Романчук 2013а: 71, прим. 34). Таким критерием, на мой взгляд, очевидно является вопрос: следует ли в целом ставить знак равенства между варягами, русью и скандинавами?

Соответственно, норманисты – те, кто (невзирая на расхождения по более частным поводам) отвечает на этот вопрос утвердительно.

Анти-норманисты же – те, кто (опять-таки: при всем разнообразии позиций) отвечают на него отрицательно (отказывая в праве принадлежать к этому множеству хотя бы одному из трех перечисленных элементов).

И позволю себе напомнить, что в основе позиции и В. В. Фомина, и особенно А. Г. Кузьмина (и уж во всяком случае, и моей) лежит именно постановка проблемы: кто такие варяги? Если для норманистов это не вопрос — варяги для них скандинавы, то А. Г. Кузьмин и В. В. Фомин более чем убедительно, на мой взгляд (Романчук 2013: 290; 2013а: 105), показывают (опираясь на работы предшественников, разумеется), что вопрос этот сложен и темен. И что значение древнерусского термина «варяги» менялось с течением времени, и сильно менялось – эволюционируя в сторону расширительного значения (вплоть до обозначения жителей Западной Европы вообще).

На скандинавов же термин «варяг» распространяется сравнительно поздно, видимо – уже в Х веке.

То, что многие норманисты, и в том числе Л. С. Клейн, отказываются признавать себя норманистами — извините, никак не может служить аргументом в пользу «отсутствия норманизма». Думаю, Л. С. Клейну, как автору «Археологической типологии», это на самом деле тоже вполне очевидно.

Черепки ведь тоже себя не считают относящимися к какой-либо археологической культуре или типу. Это уже мы, в процессе классификации и типологии, их атрибутируем в таком качестве.

Аналогично, не могу согласиться и с той дихотомией, которую имплицитно (а иногда и явно) выводят из тезиса об «отсутствии норманизма» многие норманисты: есть анти-норманисты – и есть «объективные исследователи».

Такая дихотомия, мне кажется, означает, что люди сами себя записывают в «объективные исследователи» — и, де факто, априори отказывают в объективности своим оппонентам.

Лично я всегда исхожу из позиции: пусть другие судят о моей объективности и истинности моих суждений. Думаю, норманистам (как и анти-норманистам) следует предоставить высказываться о собственной объективности\необъективности в первую очередь своим оппонентам. Разумеется, аргументировано: та же объективность – категория вполне верифицируемая, и определяется в первую очередь тем, насколько внимателен к аргументам своих оппонентов исследователь.

И, из этой же дихотомии (анти-норманисты vs «объективные исследователи») вытекает и часто озвучиваемый тезис о «бесплодности анти-норманизма» (его «бесполезности» и т.п.). Равно как, впрочем, и обратный – многие анти-норманисты не меньше любят порассуждать о «бесплодности норманизма» (разворачивая эту дихотомию под себя).

i_002

В.О.Ключевский (портрет В.В.Матэ)

Тезис же этот, будь то в исполнении норманистов, или же анти-норманистов — насквозь, на мой взгляд, неверен. Ограничусь здесь лишь одной цитатой из неопубликованной рецензии В. О. Ключевского на труд одного из виднейших норманистов XIX века — М. П. Погодина.

Итак: «По признанию самого автора в послесловии, научная разработка русской истории подвинулась значительно с тех пор, как автор стал заниматься ее изучением …. Сверстники и младшие сотрудники г. Погодина по специальности поработали над начальной нашей историей и разъяснили многое. Исследуя образование государства, автор теперь не говорит уже, как прежде, что основатели его норманны, прибыв в славянскую землю, ославянивались потом в течение шести веков, т. е. до XV в. сохраняли черты своей национальности. … Это, однако ж, не мешает автору в 3-м месте (с. 81 и сл.) утверждать, как утвержд[ал] он 20—30 лет, что Перун и Волос — норманнские боги, что поэтические предания об Олеге, Игоре, Ольге, Святославе, записанные летописцем, и даже песни о Владимировых богатырях, доселе не умолкнувшие в народе, — норманнские саги, что Русская Правда — норманнский кодекс, что слова, как вервь, вира, гость, смерд, дума, ряд, — остатки норманнского языка; хотя несколько раз историки, филологи и юристы доказывали противное, автор не удостаивает их даже опровержения, даже простой цитаты» (Ключевский 1983).

В данном случае я хочу обратить внимание не на заключительное предложение этого пассажа («…автор не удостаивает их даже опровержения, даже простой цитаты») – хотя оно очень симптоматично, и показывает, что взаимная «глухота» сторон родилась не сегодня. Нет, я хочу подчеркнуть, что здесь великолепнейшим образом показано как значение анти-норманизма для развития норманизма – так и наоборот. Только благодаря непрестанному и жесткому спору друг с другом в течение трех веков (начиная с Ломоносова и Миллера) – и норманизм, и анти-норманизм отказались от множества (и весьма значимых – вплоть до фундаментальных) своих заблуждений.

Не могу здесь также не возразить и прекрасной статье С. В. Томсинского (2014) — «Ленинградский неонорманизм: истоки и итоги». В ней автор утверждает: «… мы, возможно, перестанем утешать себя надеждами на плодотворный диалог между «лучшими представителями» (интересно, кто там «лучший» и кто — «так себе», и по каким критериям?) норманистов и антинорманистов «в поисках истины» (Романчук 2013: 294), ибо новый всплеск полемики убеждает только в одном: обе стороны ищут истину в строго и заранее определенной системе координат; следовательно, и те, и другие уже давно убедили себя в том, что есть истина» (Томсинский 2014: 358). Во-первых, где бы обе стороны ни «искали истину» — они все же вынуждены реагировать друг на друга. И если мы сравним, например, работы В. В. Фомина с работами А. Г. Кузьмина (особенно более ранними) – мы увидим отчетливое приращение доказательной базы. Особенно это касается археологии, но и письменных источников: В. В. Фомин ввел в научный оборот обнаруженное им в шведских архивах письмо Ивана Грозного королю Юхану (где царь, в частности, прямо пишет, что варяги были «немцами»); В. И. Меркулов начал, наконец, реальное исследование мекленбургской генеалогии и тоже вводит в оборот новые источники. Во-вторых, и самых главных: в центре полемики норманистов и анти-норманистов стоят действительно фундаментальные вопросы – ответ на которые критически необходим. Необходим, для того, чтобы исторической науке разобраться: что же именно происходило на обширных пространствах Восточной Европы во второй половине I тыс. н. э. Хотим мы или не хотим, мы будем и далее себя спрашивать: кто же такие варяги, и откуда пошла Русь? И ответы неизбежно будут различаться – в том числе в силу сложности самих вопросов. Но сложность этих вопросов не означает, что мы можем позволить себе пытаться на них не отвечать. И тем более, закрывать дискуссию в одностороннем порядке – будь то со стороны норманистов, или же анти-норманистов.

Хотя, впрочем, и с той и с другой стороны они порой мелькают и сегодня.

Так что, я не могу согласиться и с тем, что спор между норманистами и анти-норманистами является не научным, а политическим.

Да, спор этот, безусловно, политизирован и все более политизируется – но в своей основе это, также безусловно, именно научный спор. Он был научен во времена Ломоносова и Миллера – когда они пытались решать его на уровне науки своего времени. И он остается научным сегодня, когда наши, весьма возросшие возможности, позволяют пытаться его разрешить на совершенно ином уровне.

Что же касается причин политизированности этого спора, то и здесь причины, на мой взгляд, много глубже, чем это обычно предполагают норманисты. В том числе, не стоит упускать из виду и момент, на который обратил внимание С. В. Томсинский: «… поэтический манифест направления, созданный В. П. Петренко, называется, как известно, «Гимн оголтелого норманизма», и нет никаких оснований усматривать в этом названии иронию» (Томсинский 2014: 361). Да, не стоит — вне зависимости от того, насколько С. В. Томсинский прав во второй части предложения. Многое можно сказать и по поводу тезиса: «…противостояния норманизма и антинорманизма не существует нигде, кроме России, и поддержка антинорманизма нынешней властью России (министр культуры В. Р. Мединский и др.) говорит о том, что вся программа антинорманизма зиждется на национальном комплексе неполноценности и униженности, корни которого отнюдь не в глубокой истории, а в отставании России, которое в тех или иных формах чувствуется с петровского времени» (Клейн 2014: 337).    Такая позиция упускает из виду, например, что в нынешнем, 2015 году, премию со стороны Министерства образования и науки РФ в качестве «Лучшего печатного СМИ о науке» получила газета «Троицкий вариант – Наука» — которая весьма жестко и упорно критиковала нынешний российский анти-норманнизм (в частности, и устами Л. С. Клейна). И что помимо «шизопатриотов» (очень удачный термин), в России активно существует и категория радикальных «либералов» (без кавычек здесь, на мой взгляд, нельзя) — не менее фундаменталистских и жестких по своим политическим взглядам. А если кто думает, что на Западе сегодня мало своих «певцов оголтелости» (и притом среди истеблишмента), и что это не сказывается на науке – то он жестоко заблуждается.    Вообще, глядя на эти «оба дома», я невольно вспоминаю великолепную фразу С. Довлатова: «Советский… Анти-советский… Какая разница?!».      Список того, что упускается здесь из виду, можно существенно продолжить, но формат данной статьи сдерживает меня. Впрочем, если читатели захотят, это можно будет сделать и в ходе обсуждения. Пока же могу лишь указать на две свои работы (Романчук 2013b; Романчук, в печати) – в которых я изложил достаточно многое из своей позиции по этому вопросу. Вторая из этих работ написана специально для очередного выпуска ежегодника «Системный мониторинг глобальных и региональных рисков»; черновик – здесь: https://www.academia.edu/15513387/

Впрочем, думаю, по этому вопросу достаточно. Перейдем к следующему – и представляющему собой ключевой.

2. Германское – не значит обязательно скандинавское.

Итак, излагая уже собственно мою позицию, Л. С. Клейн пишет: «Он начинает с доказательств того, что керамика Северо-Западной Руси — южно-балтийского происхождения, но (3) вынужден добавить, что не только западнославянского (лехитского), но также и фризского, то есть германского» (Клейн 2014: 336).

Увы, уже здесь начинается фундаментальное непонимание моей позиции.

Потому что я здесь не «вынужден добавить». Равно как неверно, что «А. Г. Кузьмин делал оговорку-уступку: «население Юго-Западной Балтики в раннем средневековье есть результат славянизации весьма сложного в этническом отношении населения — “народов между кельтами и германцами”» — с афоризмом: “Русь первоначально всюду была неславянской”» (Клейн 2014: 341).

Наоборот: на мой взгляд, это и есть одно из центральных положений концепции А. Г. Кузьмина.

И уж совершенно точно – это центральное положение моей позиции.

Вынужден привести достаточно обширную цитату.

Итак: «…необходимо обратить внимание на, пожалуй, главное сегодня препятствие к продуктивной дискуссии — упорное стремление оппонентов игнорировать ключевой тезис «южнобалтийской» гипотезы: население Юго-Западной Балтики в раннем средневековье есть результат славянизации весьма сложного в этническом отношении населения — «народов между кельтами и германцами». Именно этим субстратом, по мнению «южнобалтийской» гипотезы, и объясняется основная масса неславянских черт варягов и варяжской руси. Как неоднократно заявлял (но так и не был услышан оппонентами) А. Г. Кузьмин: «Русь первоначально всюду была неславянской».

Безусловно, что такая постановка вопроса требует от оппонентов в обязательном порядке рассмотрения всей варяго-русской проблематики (имен, «русских» названий порогов, деталей погребального обряда и т. д.), не только в скандинавском контексте, но и, как минимум, общегерманском — на чем, собственно, и настаивал А. Г. Кузьмин» (Романчук 2013: 289).

И, на этой же странице, выделенное жирным шрифтом (а в (Романчук 2013а: 104) – прописными буквами): ГЕРМАНСКОЕ — НЕ ЗНАЧИТ СКАНДИНАВСКОЕ.

Именно поэтому я уделил столько внимания и времени, чтобы специально, тщательно и подробно показать, что у той славянской керамики Юго-Запада Балтики, которая очень заметно проявилась (и оказала еще более значительное влияние) в землях псковских кривичей и ильменских словен – была субстратная германская подоснова. И именно поэтому же я уделил не меньше (а как бы и не больше) времени и внимания и фризам.

Потому что это «… важно». И потому, что «… и А. Г. Кузьмин, и В. В. Фомин неоднократно подчеркивали, что миграционный поток с Юго-Запада Балтики на Русь был полиэтничным, и вместе с южнобалтийскими славянами в миграции «из варяг» весьма активно участвовали, в частности, и фризы» (Романчук 2013: 285).

Какими же еще буквами это надо написать, чтобы оппоненты стали, наконец, замечать? И делать из этого выводы?

 

  1. Западногерманские влияния и южнобалтийская Система Приоритетного Взаимодействия.

Между тем, из «незамечания» этого фундаментального тезиса южнобалтийской гипотезы, закономерно, как мне кажется, проистекают и многие другие весьма существенные моменты взаимонепонимания.

Прежде всего, здесь необходимо остановиться на том, что якобы я исхожу «… из сугубо географического понимания Скандинавии, по которому она ограничивается полуостровом, омываемым с юга Балтийским и Северным морями и рядом примыкающих островов» (Клейн 2014: 337).

Вовсе нет: Данию (как и данов), я тоже включаю в понятие «Скандинавия».

Но, далее, Л. С. Клейн задается вопросом: «Когда сходство с Данией и всё сходится на районе Хёдебю, откуда Рорик родом, почему Романчуку приходят на ум фризы или славяне Юго-Запада Балтики? По-моему, можно сказать, что эти данные противоречат происхождению Рюрика из Швеции и ложатся на чашу весов ютландского (из данов) происхождения Рюрика — так их и восприняли Лебедев и Михайлов. И А. А. Романчук напрасно подсуетился с западными славянами» (Клейн 2014: 339).

Увы, здесь, во-первых, проявляется как раз очередное «незамечание» моей позиции. И, во-вторых, это один из примеров характерной, на мой взгляд, для современного норманизма ошибки – объяснений ad hoc. То есть, объяснений частных проблем, которые будучи сведены в целое, перестают работать, и начинают друг другу и имеющейся совокупности фактов радикально противоречить.

Начну с первого.

Хедебю и протогородские центры южнобалтийского побережья

Хедебю и протогородские центры южнобалтийского побережья

Итак, говоря о погребениях, представляющих аналогию могильнику Плакун, необходимо отметить, что основная и более ранняя (примерно на сто лет ранее) группа таких погребений располагается в районе Хедебю (Хайтабу). При этом исследователи усматривают весьма точные аналогии этим погребениям в среде континентальных германцев – алеманнов, франков, тюрингов. И, далее, я писал: «погребальный обряд, и с такой высокой степенью точности, не заимствуется при простом «знакомстве» с ним. Речь, скорее, должна идти и о проникновении каких-то групп континентальных германцев или фризов в район Хедебю, и достаточно длительном сохранении ими своей самобытности.

Далее, Хедебю — это не столько «датско-франкское пограничье», сколько «датско-вагрско-ободритское». Восточная часть Шлезвиг-Гольштейна — это, собственно, Вагрия» (Романчук 2013: 288).

Надо заметить, что фризские диалекты ранее распространялись «… до южной Дании, заходя немного севернее современной границы между Германией и Данией …)» (Берков 2001: 25). В результате, на юге Ютландии возникла «южнодатско-северофризско-нижненемецкая контактная зона» (Кузьменко 2011: 43).

Адам Бременский указывал: «Первая [от нас] область Дании называется Ютландия и простирается к северу от Эйдера на три дня пути, если повернуть в сторону острова Фюн. Если же мерять ее по прямой дороге от Шлезвига до Алабурга, то путь составит пять-семь дней…до… Вендиле. … В свое время император Оттон наложил на описываемую область дань. Он разделил ее на три епископства, установив первое из них в Шлезвиге, называемом также Хейдиба …» (http://www.vostlit.info/Texts/rus/adam_br/frameadam_buch4.htm).

Вендиле – это «Wendsysel, то есть селение вендов» (Гильфердинг 1855: 66).

В заслуживающей же внимания (хоть и требующей дальнейшего углубления в вопрос) работе А. Пауля приводятся выводы ряда немецких лингвистов и археологов, обосновывающих «… сохранение остатков племени англов в раннем средневековье в юго-западной части области Ангельн, вокруг Хаитабу и внутреннего залива Шлей …» (Пауль 2015: 157).

Именно с этим регионом связывали выход англов и письменные источники, и память об этом сохранялась до достаточно позднего времени. В конце X века английский хронист Этельвард сообщал: «Старая Англия расположена между саксами и ютами и столица её на саксонском языке называется Шлезвиг, а на датском – Хаитабу» (цит. по: Пауль 2015: 150).

В другой своей работе А. Пауль предлагает не менее интересную, но требующую дальнейших и более серьезных доказательств гипотезу. Именно, что известные «Lex Angliorum et Werinorum, hoc est Thuringorum» (в его переводе: «Законы англов и варинов, они же [законы] тюрингов») относились вовсе не к территории Тюрингии (Пауль 2015а). А, будучи созданы на основе более ранних «Lex Thuringorum», они предназначались для территории «Ютландской Англии», которая как раз в начале IX века попадает в зависимость к Франкской империи. И где, по его предположению, была образована «Английская марка».

С другой стороны, (Романчук 2013: 285; 2013а: 78) я привел достаточно данных (археологических, исторических и лингвистических), свидетельствующих о весьма активном, на определенном этапе – даже доминирующем, включении южнобалтийских славян (и пруссов) в южнобалтийскую Систему Приоритетного Взаимодействия (см. ниже). И в том числе их интенсивном взаимодействии с фризами – вплоть до проникновения во Фрисландию, где вильцами-лютичами был основан Вильтабург-Утрехт (и где они «жили в ладу с фризами») (Гильфердинг 1855: 66-69).

Так что, речь идет вовсе не о Дании в целом – и вовсе не о данах.

И даже процентное соотношение типов мечей (на которое здесь лишь и обращает внимание Л. С. Клейн (2014: 339): «А. А. Романчук использовал наблюдение Ф. Андрощука, что процентное соотношение мечей эпохи викингов на Руси сильно отличается от Швеции и Норвегии и очень близко Дании»), сближает Северо-Запад Руси не только с Данией. Но и с территорией Германии (хоть и не так выражено).

Более того.

В (Романчук 2013; 2013а), а затем (Романчук 2014а), я уделил очень много внимания тому, чтобы показать четко устанавливаемый археологами факт существенного влияния со стороны континентальных германцев (прежде всего района Тюрингии и Нижнего Рейна, фризов) на южное побережье Балтики и далее бассейн Балтийского моря. Влияние это осуществлялось в рамках (по предложенному мной термину) сформировавшейся уже к I веку н. э. Системы Приоритетного Взаимодействия – своего рода «южнобалтийской дуге» (Романчук 2013а: 71-81; Романчук 2014а: 350-353).

Как указывал П. В. Шувалов: «весь регион Балто-Скандии распадается на два субрегиона: “скандинавский” (Дания, Норвегия, Швеция) и “балтийский” (Восточная Пруссия, Прибалтика, Финляндия, Борнхольм, Эланд, Готланд)» (Шувалов 2004: 81-82). Этот вывод, и с еще большей степенью очевидности, следует и из свежей и весьма основательной монографии М. М. Казанского (Казанский 2010).

С результатами археологии очень хорошо коррелируют и представленные мной по этому поводу выводы лингвистов (Романчук 2013а: 79-80).

Это и убедительное (и очень высоко оцененное В. Н. Топоровым) обоснование О. Н. Трубачевым связи этнонимов пруссы и фризы. И отмеченная им же балтская топонимика на –sedja, обнаруживающая «полное сходство» с западногерманской на – setja. И вообще «ранние следы западных германцев, в частности ингвеонов, на восточных и юго-восточных берегах Балтики», а также латышское название эстонцев — «igauni как отражение германского Ing(u)aeveones (мысль В. М. Иллича-Свитыча)» (Трубачев 2005: 18).

И, наконец, прусское витинг – при фризском witsing (Фасмер 1986: 323).

Кстати, и праславянское витязь проявляет наибольшую близость именно к фризской и прусской формам. Причем, при таком варианте этимологии (и балтском посредничестве) не требуется объяснять праславянское t (вместо ожидаемого с из германского k – при этимологизации из vikingr) как результат диссимиляции (Фасмер 1986: 323; ЕСУМ 1: 385).

В качестве еще одного вопроса, представляющего, как мне кажется, интерес для обсуждения, хотел бы предложить здесь результаты недавней работы В. В. Тарасова, предложившего балтскую этимологию «росских» названий днепровских порогов. Итак, вот его основные выводы: «1. В Юго-Восточной Балтии встречаются топонимы, сходные с «росскими» названиями днепровских порогов. При этом корни *ùp-, *gėl-, *gil-, *uol-, *várž- / *varz- относятся к числу наиболее распространенных в балтской гидронимии. 2. Следует отметить и ряд структурных параллелей: корень *ùp- выступает типично вторым компонентом балтских гидронимов (ср. Эссупи), корни *gėl- и *gil — типично первым (ср. Геландри); наличие в балтской топонимике словообразовательной модели апеллятив + суф. -ant- / -and- (ср. Геландри, Леанди)» (Тарасов 2010: 62). И, в частности, «самая близкая аналогия «росскому» Эссупи — гидроним Ẽsupis в Плунгеском районе Литвы. Он восходит к самому распространенному в восточнобалтской гидронимии термину ùpе˙ — «река» (Тарасов 2010: 60).

К сказанному ранее я хотел бы здесь еще кое-что добавить – предлагая к обсуждению.

А именно, обратить внимание на тот факт, что прослеживается очень сильное западногерманское влияние на ономастикон старших рунических надписей. Как отмечал достаточно давно один из крупнейших специалистов по этой проблеме, Э. А. Макаев (сегодня в западной науке наблюдается ренессанс интереса к его работе; в конце 90-х она была переведена на английский язык), «… большое значение рунической ономастики в значительной мере обусловлено тем обстоятельством, что известный ее слой находит себе соответствие в более или менее хорошо засвидетельствованных западногерманских именах собственных, но в то же время не имеет ясных параллелей в древнескандинавской ономастике» (Макаев 2002: 69).

По подсчетам К. Марстрандера, речь шла о 23% имен, находящих объяснение в скандинавском, и 56% — в западногерманском. Более поздние находки старшерунических надписей, известные Э. А. Макаеву к моменту публикации его монографии, подтверждали эту закономерность.

Поэтому, писал Э. А. Макаев, «… не приходится отрицать, что всё же существует известный разрыв между определенным слоем рунических имён собственных и древнескандинавскими именами и что данный слой получает наиболее убедительное объяснение лишь в том случае, если допустить значительное западногерманское влияние» (Макаев 2002: 72).

Кстати, в свете этих данных я склонен несколько иначе смотреть и на мнение историков начала прошлого века об основании Бирки фризами (Романчук 2013а: 98). Именно, мне кажется, что и этот вопрос сегодня снова достоин обсуждения (см. также: Жлуктенко, Двухжилов 1984: 2). Разумеется, не впадая в своего рода «пан-фризизм» (да простится мне этот термин), все же стоит прояснить, какую роль играли фризы в Бирке (а, возможно, и действительно в ее основании).

В свете всего этого, я, во-первых, хочу напомнить, что А. Г. Кузьмин, возражая против скандинавского происхождения «варяжских имен», краеугольным камнем своей позиции обозначал то, что в самой Скандинавии эти имена (те из них, которые там все же обнаруживаются) редки и сами нуждаются в объяснении. И что большинству этих имен мы видим ближайшие, значительно более распространенные и более ранние параллели в континентально-германской и кельтской среде.

Это относится и к имени Рюрик.

Поход Олега на Царьград. Миниатюра Радзивилловской летописи

Поход Олега на Царьград. Миниатюра Радзивилловской летописи

Имя Олег же, по результатам крайне интересного исследования Е. А. Мельниковой, своим происхождением, видимо, связано с англо-ютским субстратом Юго-Запада Балтики.

«Личное имя Хельги/Хельга в дохристианское время имеет специфическое распространение: оно отмечается, прежде всего, в именослове Скьёльдунгов — легендарной династии правителей о. Зеландия» (Мельникова 2005: 140-141). Но при этом в датских генеалогиях «не упомянут ни один Хельги» (Мельникова 2005: прим. 17). Зато это имя «впервые упоминается в англо-саксонских поэмах «Видсид» (VIII в.) и «Беовульф» (VIII в.) как Halga» (Мельникова 2005: 140)

Во-вторых, действительно, если обратиться к базам данных по скандинавскому именослову (Petersen 2001; Мельникова 2004), то, насколько я могу судить, степень его пересечения с варяжскими именами Древней Руси крайне незначительна. И даже в тех случаях, когда такие пересечения обнаруживаются, речь часто идет об именах, редких в самой Скандинавии и обнаруживающих широкие и более ранние общегерманские параллели.

В-третьих, напомню, что по результатам очень интересной работы С. Л. Николаева, в «… составе «варяжских» имен выделяется основная группа, отражающая фонетику ранее не известного науке раннесредневекового восточно-северогерманского диалекта… Фонетика

этого языка по ряду признаков заметно отличается от фонетики древнедатского, древнешведского и древнесеверного (древненорвежского и древнеисландского) языков. Отделениеот прасеверогерманского предпочтительно отнести к V—VI вв.» (Николаев 2012: 402).

Исходная форма для имени Олег, по реконструкции С. Л. Николаева, должна была звучать как Элиг (а отнюдь не Хельги).

И, с учетом всего этого, хочу еще раз акцентировать, что мне представляется крайне интересной идея А. Г. Кузьмина о размещении «Руси Олега и Игоря» (в отличие от «Руси Рюрика с братьями») на территории нынешней Эстонии (а, возможно – и Ингрии-Ижоры) (Романчук 2013: 294).

 

4 Объяснения ad hoc в современном норманизме и их критические противоречия.

Перейдем к проблеме объяснений ad hoc в современном норманизме.

Одно из них связано как раз с вышеотмеченной проблемой ютландского происхождения Рюрика.

Суть проблемы ведь заключается не в том, что (как формулирует Л. С. Клейн), имеющиеся данные лишь «противоречат происхождению Рюрика из Швеции». Суть проблемы в том, что краеугольным камнем норманистской гипотезы является предположении о происхождении этнонима русь из финского обозначения шведов – руотси. И, соответственно, решающей роли именно шведских викингов в становлении древнерусского государства.

При этом полагается, что археологические данные – «скандинавские находки на Руси», — поддерживают лингвистическую гипотезу «шведского» происхождения этнонима русь.

Между тем, на мой взгляд, ни археологические, ни исторические данные предположения о решающей роли шведских (точнее – свейских) викингов в формировании Руси не поддерживают (Романчук 2013а: 97).

В дополнение к уже сказанному повторю лишь, что «саги, предельно внимательные к генеалогиям, не знают предков «конунга Вальдамара» и величают его «Вальдамаром Старым» (ср. «Один Старый» — прародитель скандинавских богов)» (Джаксон 2008: 203). И что еще «Ф. А. Браун обратил внимание, что шведские источники почти полностью игнорируют русскую историю» (Мельникова 2001: 41).

Л. С. Клейн, как и ранее, объясняет первое тем, что «чтобы слагались саги, нужна не просто связь между восточнославянской землей и Исландией, но и чтобы вернулись из похода певцы, слагавшие саги, и викинги, которых стоило прославлять. А массы воинов, «вся Русь», осели на Волхове и Днепре или погибли под стенами Миклагарда (Константинополя)» (Клейн 2014: 340). И что и Рорика Ютландского – реального исторического персонажа и «возможного прототипа» летописного Рюрика, саги тоже не знают. Да и русские былины «тоже знают дохристианскую историю Древней Руси очень смутно».

Однако, во-первых, саги и былины – источники, как хорошо известно, принципиально разного характера. Рорик Ютландский же – именно «возможный», точнее – предполагаемый некоторыми норманистами прототип Рюрика. И то, что он все же не попал в саги – свидетельствует, на мой взгляд, против такой версии. Потому что в противном случае, как справедливо было многими исследователями замечено, он точно попал бы в них – слишком уж грандиозное деяние было бы связано с его именем. И скандинавы имели бы к этому прямое отношение.

Что же касается первого объяснения Л. С. Клейна, то поясню еще раз, почему оно мне представляется невероятным. По письменным источникам – русским летописям, мы видим именно наличие длительной предыстории и широких, устойчивых связей словен и кривичей с «варяжским заморьем» — до призвания Рюрика. Варяги взимали дань, были изгнаны – и затем уж был призван Рюрик. От призвания Рюрика и до похода Олега на Константинополь тоже прошло около полувека.

Все это время очевидно существовали устойчивые связи новгород-псковских земель – и «варяжского заморья» (чуть ниже я скажу об этом подробнее). Однако также очевидно, что это были связи не со свеями (впрочем, как мы видели выше – и не с данами).

Соответственно, в этой ситуации, даже если на миг допустить, что находки с Юго-Запада Балтики связаны с данами – эти находки никак не могут использоваться в качестве доказательств «шведской части» норманистской гипотезы.

ВостЕвропа

Восточная Европа в эпоху возникновения Древнерусского государства

Но они именно в таком качестве используются – и это и создает одно из фундаментальных противоречий норманистской гипотезы. Объяснение ad hoc (Рорик Ютландский) перестает «объяснять», когда мы смотрим на норманистскую гипотезу целиком.

Еще одно из объяснений ad hoc конструируется применительно к вопросу о (предполагаемом норманистской гипотезой) статусе и количестве норманнов на Руси.

Прежде всего замечу, что когда Л. С. Клейн останавливается на вопросе о количестве норманнских древностей на Руси (которые по-прежнему считает «обильными»), он приводит здесь аргументы из своих более ранних работ, а также аргументы Э. Ю. Жарнова, И. Янссона и А. Стальсберг.

Дело, однако, в том, что все эти аргументы я уже тщательно рассмотрел – и показал, почему я с ними не согласен (Романчук 2013: 277-289; 2013а: 88-101). Вряд ли можно считать адекватным ответом простое их повторение.

Здесь нет никакой возможности (да и необходимости) воспроизводить всю систему моих доказательств по этому поводу. Но остановлюсь на ключевых моментах.

Прежде всего, не могу согласиться с предлагаемой Л. С. Клейном методологической установкой: «нужно отсеять все этнически неопределенные погребения (то есть, подавляющее большинство). А от оставшихся, если выборка даст процентов этак 1—2, это мало, а если 10—20 — это уже очень существенно» (Клейн 2014: 338). Именно, потому, что малоинвентарность и безинвентарность (которая и является основной причиной отнесения погребений к этнически неопределенным) – это признак погребений именно бедного, рядового населения.

Не буду уж говорить, что, учитывая характерную бедность керамического и вещевого комплекса славянских культур раннего средневековья, действительно можно ставить вопрос и о том, не является ли этот признак в данном случае индикатором именно славянских погребений.

Между тем, далее Л. С. Клейн указывает: «…главный контингент норманнов, прибывавших на славянские и финно-угорские земли — викинги. В их сопровождении прибывали на освоенные территории и супруги конунгов, а также военные подруги их приближенных — «валькирии» … то есть верхний и средний слои женской части общества» (Клейн 2014: 339).

Однако отсюда со всей очевидностью следует, что среди бедных, этнически неопределенных погребений нам не следует ждать скандинавских. И получаемый норманистами таким методом показатель удельного веса норманнов на Руси никак не может быть экстраполирован на городские (принимая во внимание тезис-поправку Л. С. Клейна об отсутствии норманнов среди сельского населения) дружинные могильники в целом.

Давайте для себя этот момент зафиксируем.

То есть, либо мы принимаем точку зрения Л. С. Клейна – и видим норманнов лишь среди военной элиты, причем преимущественно ее высших слоев, и тогда нам нечего ждать обнаружения норманнов среди бедных погребений. Либо, мы все же считаем норманнов на Руси более обширной и социально неоднородной группой («модель колонистов»; к ней, как я указывал, в итоге тяготеет даже Анне Стальсберг – исследователь действительно весьма осторожный) – что очевидно вытекает из попыток искать норманнов среди бедных, рядовых погребений.

Потому что, как я писал, норманнисты незаметно для себя прибегают и здесь к объяснениям ad hoc – трактуя, в зависимости от актуальной необходимости, социальный состав норманнов на Руси то так, то эдак.

Однако проблема здесь еще глубже.

Дело в том, что если мы согласимся с подсчетами А. Стальсберг и Л. С. Клейна (10-14%), и уж тем более – Э. Ю. Жарнова и И. Янссона (40-50%) доли норманнов среди городского населения Ладоги, Гнездова и Тимерева, то, как я писал, мы оказываемся перед неразрешимой проблемой.

Именно: если бы скандинавы действительно составляли столь значительный процент городского населения этих центров, и притом городскую элиту (а даже 10% — в этом случае уже очень много), то Ладога, Гнездово и Тимерево были бы скандинавскими городами. Вектор ассимиляции шел бы в обратном направлении, и местное славянское и финно-угорское население само бы скандинавизировалось.

У нас так много исторических примеров подобного рода (когда доминирующее меньшинство не ассимилируется, а ассимилирует), что сомневаться в этом выводе не приходится.

Поэтому, возникает вопрос, заданный еще С. А. Гедеоновым, и на который у норманизма до сих пор нет ответа.

А именно: каким образом норманны, составляя столь значительную часть элиты общества, и прежде всего ее высшего слоя, не только не навязали хотя бы древнерусской элите почитания своих богов, своего языка, имен и т. д., но даже и не оставили тут сколь-нибудь заметного следа? И, практически мгновенно ассимилировались?

Это тем более верно, если говорить именно о «силовом» варианте «призвания варягов» (кстати, здесь норманнистам тоже следует определиться – и не прибегать к объяснениям ad hoc). Но даже если варяги были именно призваны «по договору», и представляли собой всего лишь наемников на службе у раннесредневековых восточнославянских политий — принцип «начальник тянет за собой родственников и друзей» представляет политологическую универсалию. Любая власть стремится окружать себя людьми, в которых она уверена. И для архаических обществ таковыми полагались в первую очередь именно кровные родственники.

Хороший наглядный пример, своего рода эксперимент представляет собой Россия после Петра. Бирон стал временщиком, и сколько Биронов сразу оказалось на русской службе?

А какой след оставили призванные Петром на службу иностранцы?

Причем, ведь доля выходцев из Европы даже среди управленческой и культурной элиты Российской империи не достигала не то, что 10% — но вряд ли и 1%. И они быстро ассимилировались и обрусевали. Но давайте посмотрим списки офицеров русской эскадры при Цусиме — и мы увидим их отчетливый и очень значительный след даже двести лет спустя.

Поэтому, увы: попытки норманистов повысить предполагаемую ими долю скандинавов на Руси (на мой взгляд – неубедительные) не только не помогают норманистской гипотезе – но и создают для нее очередное неустранимое фундаментальное противоречие.

 

  1. Южнобалтийская керамика в новгород-псковских землях и варяги.

Отдельно необходимо остановиться также на, действительно, одном из ключевых вопросов – южнобалтийской керамике в новгород-псковских землях.

Л. С. Клейн формулирует целый ряд вопросов в ее отношении – и сомневается в ее связи с варягами. В самом сжатом виде: «керамика из разных мест западнославянского ареала, и в Северо-Западной Руси она оказывается на разных участках. … она вся гончарная … Значит, свидетельствует она не о массовой передвижке населения, а о прибытии с запада отдельных мастеров-ремесленников из разных мест западнославянского мира (не только с побережья и не только славянских, но и фризских) … Датируется она, в основном, Х веком, когда на западных славян началось особенно сильное давление германских войск, и ремесленники потянулись в более безопасные места. Варяги тут ни при чем» (Клейн 2014: 340).

Поэтому тезисно изложу здесь основное из того, что уже говорил – акцентируя именно моменты, отвечающие на вопросы Л. С. Клейна.

Южнобалтийская керамика

Южнобалтийская керамика

Прежде всего, эта керамика отнюдь не «из разных мест западнославянского ареала» — а именно с Юго-Запада Балтики и (торновская керамика) прилегающих к нему с юга сербо-лужицких земель (собственно, в широком смысле — это тоже Юго-Запад Балтики). И мне здесь непонятно недоумение Л. С. Клейна по поводу торновской керамики. Потому что, во-первых, я специально подчеркнул: «Хотел бы также обратить внимание, что одна из рассматриваемых в данном контексте разновидностей южнобалтийской раннегончарной керамики — торновская … происходит, собственно говоря, не с Юго-Запада Балтики, а из сербо-лужицких земель» (Романчук 2013: 284). Во-вторых, попадала торновская керамика на Русь тоже именно через Юго-Запад Балтики – и в рамках единого миграционного потока.

Далее, по общему мнению крупнейших специалистов в этом вопросе, южнобалтийская керамика для Северо-Запада Руси маркирует именно переселение достаточно значительных групп с Юго-Запада Балтики, из «больших городищ в районах Мекленбурга и Бранденбурга» начиная с середины IX в. (Горюнова, Плохов 2011: 271).

То, что она гончарная – в данном случае ничего не меняет, потому что речь идет именно о местном, в Новгороде, Пскове и ряде других центров новгород-псковского региона, производстве этой керамики. То есть, как признает и сам Л. С. Клейн, переселении людей, мастеров.

Масштаб этого переселения явно был очень значителен – поскольку две из локальных традиций Юго-Запада Балтики, фрезендорфская и гросс-раденская, дали в Новгороде и Пскове местные производные, которые составили 10-11% керамического ансамбля.

При этом специалисты действительно согласны, что причиной переселения стало военное давление с запада. Но, совершенно очевидно, что бежали и переселялись не только гончары – но и представители других ремесел (и не только ремесленники вообще). И действительно, у нас есть отчетливые следы влияния с Юго-Запада Балтики, например, и в кожевенном производстве Новгорода. И, для более раннего времени, наблюдается строительство укреплений в регионе (городище Любша и др.), которые очевидно демонстрируют фортификационную традицию именно Юго-Запада Балтики.

Отмечу также, что в своих работах я сознательно оставил «за скобками» тоже более раннюю (и еще более массовую – до 50% и более (в Поволховье и Северном Приильменье)) лепную керамику т.н. «ладожского типа». И не стал ее использовать в качестве еще одного, и очень веского аргумента крупномасштабной миграции населения с Юго-Запада Балтики — поскольку здесь между специалистами нет пока согласия. Но я внимательно этот вопрос проанализировал (Романчук 2013а: 72-77), и показал (приводя новые аргументы), что мне представляется наиболее убедительной точка зрения тех исследователей (В. В. Седов, В. М. Горюнова, А. В. Плохов и др.), которые связывают ее генезис именно с Юго-Западом Балтики.

Иными словами: по данным изучения такого массового материала, каким является керамика, мы видим переселение в новгород-псковские земли значительного количества людей с Юго-Запада Балтики – региона, откуда южнобалтийская гипотеза и выводит варягов. И происходит это начиная с середины IX века – когда, по летописным данным, и произошло «призвание варягов».

Причем, согласно летописям же, сообщается, что новгородцы происходят «от рода варяжска, преже бо беша словене».

Далее, фрезендорфская керамическая традиция своим происхождением связана именно с островом Рюген – который южнобалтийская гипотеза также традиционно считала основной исходной зоной миграции варягов-руси.

Как же варяги здесь не при чем?

Л. С. Клейн в качестве контр-аргумента пытается здесь предложить суженное понимание исходного региона миграции варягов – якобы, южнобалтийская гипотеза считает таковым лишь Вагрию.

Кстати, замечу, что фрезендорфская керамика представлена и в Вагрии.

Однако, это не так – южнобалтийская гипотеза в формулировке А. Г. Кузьмина, В. В. Фомина (и уж точно – в моей) всегда рассматривала в таком качестве именно Юго-Запад Балтики (притом в широком смысле слова) в целом. И, как было сказано выше, настаивала на полиэтничном характере (включая и фризов) этого миграционного потока.

В контексте этой проблемы крайне важно учесть и такой ценнейший, и совсем недавно введенный В. И. Меркуловым в научный оборот источник, как отображение первых шести поколений династии герцогов Мекленбургских (восходящей к последним ободритским князьям — Никлоту и Прибыславу) на витражном окне Доберанского монастыря – усыпальницы династии.

Создание этого витражного окна датируется первой половиной XIV века – то есть, перед нами аутентичный и достаточно ранний источник.

Так вот, «в Доберанской генеалогии Никлот и Прибыслав указаны как Rex Wagirorum, то есть «вагрийские короли». По всей видимости, это указание оказывается тождественным Rex Wairensium (по Гельмольду)» (Меркулов 2011).

То есть, «Доберанская генеалогия» свидетельствует, что в расширительном значении понятие Вагрия-Вария оказывалось тождественным политии ободритов в целом.

Крупномасштабная миграция с Юго-Запада Балтики проявляется, на мой взгляд, и по данным лингвистики и физической антропологии (Романчук 2013а: 82-87, 103-104; Романчук 2014; 2014а).

Формат данной статьи не позволяет сколь-нибудь достаточно остановиться на сделанных в этих работах выводах, поэтому я надеюсь, что заинтересованные читатели смогут с ними ознакомиться (статьи доступны здесь: https://moldo.academia.edu/) – и я буду рад по мере возможности ответить на возникающие вопросы.

Вынужден отметить еще один момент. Именно, Л. С. Клейн пишет: «он специально останавливается на происхождении новгородцев от южнобалтийских славян на основе лингвистических исследований акад. А. А. Зализняка. Правда, при этом ему приходится, не будучи лингвистом, как-то справляться с языковедами-критиками. Поскольку получается это не очень победоносно, он (5) привлекает на помощь антропологические данные». И, здесь же: «даже на юге Руси заметен германский вклад (в могильниках, подозреваемых на «норманнскость»), что А. А. Романчук тут даже не сформулировал, а вот что он не преминул заметить — это что антропологический тип славян Юго-Запада Балтики очень близок германцам» (Клейн 2014: 336). Во-первых, «германский вклад на юге Руси» я именно заметил (Романчук 2013: 289, последний абзац первой колонки текста). Но главное здесь другое: краеугольным камнем антропологического аспекта проблемы является, на мой взгляд, опять-таки необходимость отличать вообще германское – от специфически скандинавского. Именно на этой же странице я сформулировал и представленный выше тезис: германское – не значит обязательно скандинавское. В прекрасной же работе С. Л. Санкиной получены чрезвычайно интересные выводы – но говоря о «германском комплексе» для серий с территории Руси, она автоматически понимает его как скандинавский. Однако, полученные ею результаты не позволяют делать такую экстраполяцию. Вот что я писал: «… сама С. Л. Санкина показала особую близость славян Юго-Запада Балтики к германскому комплексу … в свете южнобалтийской гипотезы закономерен вопрос: а насколько серии с территории Руси, демонстрирующие «германский комплекс» — скандинавские?                           Кстати, на это уже обратили внимание ранее и другие исследователи: «почему «скандинавам» Северо-Запада и Белозерья ближе всего не скандинавы Швеции или Норвегии (что было бы логично!), а раннесредневековое население Германии VI—VIII вв.?» (Балановская и др. 2011: 53).     То есть, и в данном случае «скандинавскость» на поверку адресует нас к Юго-Западу Балтики» (Романчук 2013: 289).          Если же говорить о причинах моего обращения к антропологическим (равно как и лингвистическим) данным, то они весьма прозаичны: варяго-русская проблема давно является междисциплинарной. И очень весомым аргументом со стороны анти-норманнистов долгое время служили именно данные антропологии – конкретно, выводы Т. И. Алексеевой.   Однако С. Л. Санкина как раз и оспорила выводы Т. И. Алексеевой. Поэтому, полагаю, с моей стороны было бы просто методологически некорректно обойти вниманием работу С. Л. Санкиной (2000). Как ни банально, но вынужден повторить: объективное исследование не может выборочно подходить к аргументации оппонентов – и замечать лишь те, которые может опровергнуть. Объективное исследование — это исследование, которое не оставляет без внимания ВСЕ аргументы оппонента. И даже в первую очередь именно те – которые особенно неудобны и трудны для возражения.   Я предоставляю судить читателям, насколько моя аргументация по поводу интерпретации данных физической антропологии (равно как и данных археологии или лингвистики) в варяго-русском вопросе убедительна. Но хочу особо подчеркнуть, что если бы я не нашел контр-аргументов против выводов С. Л. Санкиной — я бы так и написал. И сказал: «вот данные, которые я пока не могу объяснить. Но с учетом иных рассмотренных мной аргументов я считаю, что их можно объяснить с позиции предлагаемой мной гипотезы, и я буду пытаться это сделать».  Именно такая исследовательская позиция представляется мне единственно правильной. И, кстати, мне кажется, сейчас удобный момент, чтобы обсудить и данные геногеографии – которую я ранее к рассмотрению при решении этой проблемы не привлекал.  Я подразумеваю здесь прежде всего результаты, полученные Б. А. Малярчуком (2009). Но, разумеется, не имею в виду ограничиваться ими, равно как и лишь этим аспектом проблемы – тут все на усмотрение участников дискуссии.      Итак, процитирую: «Полученные генетические данные позволяют рассматривать псковско-новгородское русское население в качестве отдельной славянской группировки в составе современных восточных славян. Генетическое сходство псковско-новгородского населения с польско-литовским населением Северо-Восточной Польши (Сувалки) свидетельствует о западных истоках генофонда северо-западных русских. В исторической литературе существует точка зрения о том, что Северная Русь была колонизирована так называемыми балтийскими славянами, населявшими Южную Прибалтику и Польское Поморье в эпоху раннего средневековья. … Полученные нами генетические данные вполне согласуются с этим сценарием и свидетельствуют о том, что следы былой дифференциации еще хранятся в генофонде современного русского населения» (Малярчук 2009: 26).

Здесь же лишь уточню, что формирование и новгород-псковского (по А. А. Зализняку; или древнепсковского, по С. Л. Николаеву), и восточноновгородского диалектов — несомненно следует отнести ко времени до середины IX века. Особенно это касается древнепсковского диалекта.

Однако, очевидное существование южнобалтийской Системы Приоритетного Взаимодействия в течение и второй половины I тыс. н. э. заставляет думать, что формирование новгород-псковского диалекта – все же результат не лишь единичного события (крупной миграции). Но и последующих, долговременных и реципрокных, интеракций новгород-псковского ареала и Юго-Запада Балтики.

И хотя южнобалтийские мигранты середины IX века двигались, несомненно, по уже «накатанной колее» (что, собственно, и стало, по всей видимости, основной причиной выбора ими именно этого направления миграции), но и они должны были оказать существенное влияние на окончательное оформление новгород-псковского диалекта.

Таким образом, как мне представляется, керамика все же именно является одним из весомейших аргументов в пользу южнобалтийской гипотезы.

 

  1. Варины, варязи и варяги: к происхождению термина «варяг».

Следующий ключевой вопрос – вопрос о происхождении этнонима «варяг». Тем более, что мои предложения по этому вопросу тоже вызвали у Л. С. Клейна множество вопросов (Клейн 2014: 341).

Попробую на них ответить.

Начну с того, что, на мой взгляд, Е. А. Мельникова в специальном и чрезвычайно интересном исследовании получила выводы, которые (вопреки формулируемой ею гипотезе) отчетливо демонстрируют фундаментальную внутреннюю противоречивость попыток скандинавской этимологии этнонима вэринг.

Именно: имеет место «содержательный парадокс в соотношении “варяг/væringi”… это слово не встречается в древнескандинавских текстах до середины XI в., … с момента своего появления и далее оно обозначает не тех воинов и купцов, которые бывали на Руси, а исключительно скандинавских наемников в Византии» (Мельникова 1998: 159). И, в итоге Е. А. Мельникова, признавая «инородность и позднее происхождение древнескандинавского названия», приходит к выводу: «позднее формирование терминов варанг/вэринг в Византии и Скандинавии указывает на то, что он возник не в самой Скандинавии и не в Византии, а на Руси» (Мельникова 1998: 164).

Васнецов В. М. Приезд варягов.

В.М. Васнецов «Приезд варягов»

То есть, как я писал: «Получается, что скандинавы, известные восточным славянам уже более двухсот лет, вдруг получают от них новое название, восходящее к самоназванию небольшой, по определению эфемерной группы, сформированной по «профессиональному» принципу, с переменным составом участников. При этом для образования самоназвания эта группа использовала «архаичный и мало употребительный суффикс -ang». Группа быстро исчезает, сами скандинавы этот «специальный термин, узколокальный» не восприняли, но славяне все же экстраполировали его в качестве названия на всех скандинавов (и не только на них), и оно в кратчайшие сроки полностью вытеснило прежнее их обозначение» (Романчук 2013: 290).

На мой взгляд, это предельно неправдоподобное объяснение.

К тому же, здесь надо учесть еще один момент: этноним варягWareg, известен и польскому языку (ЕСУМ 1: 335). И, авторы ЕСУМ как будто не считают его заимствованием из русского.

Если это так, то, как мне кажется, данный факт еще труднее примирить с предлагаемой Е. А. Мельниковой гипотезой.

Кроме того, фиксируются и польские топонимы Waręź и Waręźyn, а также топоним Warensin (XII век) у «лютичских чрезпенян» (Первольф 1877: 43). В словаре А. Брукнера польский топоним Waręźyn также упоминается – и выводится из реконструируемой формы *waręga, в свою очередь возводимой к «нордическому» (скандинавскому?) warang (Brukner 1985: 616).

Правда, речь идет об единичных случаях (насколько я смог установить), и Waręź локализуется возле Львова (Сокальский район).

Но Waręźyn — расположен в Силезии.

Касательно же лютичского Warensin (если И. И. Первольф прав в своей этимологии) получается, что возникший на Руси (по Е. А. Мельниковой) термин использовался и на Юго-Западе Балтики, и не позднее начала XII века. Впрочем, напомню, что «производные от этнических названий «варин» и «вэринг» широко представлены в саксонских именах» (Кузьмин 2004: 580, там же ссылки).

И все это, конечно, еще добавляет неправдоподобности предложенному Е. А. Мельниковой объяснению.

Форма варязи, обычная в русских летописях наряду с варягы, представляет собой еще один, и крайне важный, аспект проблемы.

Дело в том, что варяг, колбяг, буряг, шеляг, стяг традиционно рассматриваются как более поздние заимствования из германских (скандинавских) языков. Вышеперечисленные заимствования не подпали, в отличие от витязь, князь, колодязь, пенязь, склязь (стьлязь, щлязь; то же, что шеляг) под действие т. н. «третьей (прогрессивной) палатализации».

Вторая праславянская палатализация: «Вторая палатализация задненебных согласных – это процесс изменения твердых задненебных согласных [k], [g], [ch] в свистящие согласные [c], [z] (через стадию [ ]), [s] перед гласными переднего ряда дифтонгического происхождения … Действие второй палатализации задненебных было обусловлено тем, что после монофтонгизации дифтонга * , начинавшегося на гласный непереднего ряда, изменилась позиция для задненебных согласных: они вновь оказались перед гласными переднего ряда [i], [ ]. Поскольку действие тенденции к слоговому сингармонизму сохраняло актуальность, твердые задненебные должны были подвергнуться палатализации».                    Третья праславянская палатализация: «Третья палатализация задненебных согласных — это процесс изменения твердых задненебных согласных [k], [g], [ch] в мягкие (палатализованные) свистящие согласные [c’], [z’], [s’] под воздействием предшествующих гласных переднего ряда … Третья палатализация имеет особый характер, прогрессивный. В отличие от первой и второй палатализаций здесь процесс идет не под влиянием последующего гласного, а предыдущего. Поскольку в эту эпоху действовал закон открытых слогов, то мы имеем в данном случае межслоговое воздействие … Традиционно третья палатализация считается более поздним явлением. В пользу этого свидетельствует нерегулярность процесса, которая может быть объяснена кризисным состоянием фонетической системы в эпоху распада праславянского языка. Кроме этого, третья палатализация представляет собой новый этап – межслоговой аккомодации и межслогового сингармонизма, в отличие от специфики структуры слога, характерной для праславянского периода. Являясь прямым развитием актуальной для праславянского периода тенденции к слоговому сингармонизму, третья палатализация знаменует ее разрушение. На смену слоговому сингармонизму, когда действие фонетический изменений было строго ограничено границами слога, приходит межслоговое взаимодействие звуковых единиц, приводящее к размытости слоговых границ». Подробнее: http://www.philol.msu.ru/~tezaurus/docs/1/articles/1/2/5 См. также о третьей палатализации: Дыбо 2004.

Однако, появление формы варязи представляет собой проявление другой, т.н. «второй палатализации». И это любопытно, тем более что варязи – одно из немногих древнерусских существительных (и определительных местоимений), которые во множественном числе (Именительном падеже), демонстрируют в этой позиции рефлексы второй палатализации: друзии – ‘другие’ (ср. укр. другдрузi), этноним корлязи – и, как будто все. Нормальной являлась модель: нога – ноги, рука – руки.

Очень признателен И. В. Горофянюк за консультации по этому поводу.

Традиционно признается, что вторая палатализация предшествовала третьей (см. прим. 13). Но есть и точки зрения, полагающие их синхронными процессами или отдающие хронологический приоритет третьей палатализации. В частности, на основании изучения новгород-псковского диалекта А. А. Зализняк пришел к выводу, что при объяснении полученных им результатов «наиболее прямолинейная гипотеза состоит в том, что прогрессивная палатализация: а) предшествовала второй регрессивной …» (Зализняк 2004: 47).

В любом случае, если говорить о времени этих событий, то наиболее, пожалуй, общепринятая датировка второй и третьей палатализации – VI-IX века н. э. (Шевельов 2002: 77). Или: «обе названные палатализации прошли за короткий промежуток времени, самое позднее с V по X века, и рефлексы их совпадали прежде всего по этой причине» (Чекман 1979: 100). По мнению В. Н. Чекмана, «обе эти палатации не разделены во времени, а осуществлялись либо параллельно, либо одна за другой» (Чекман 1979: 106).

В. Н. Чекман разделяет палатацию и палатализацию, и считает более адекватным обозначением праславянских палатализаций – ‘палатации’.

Чем определяется эта датировка?

Выше (прим. 13) указывалось, что палатализации были обусловлены действовавшей до определенного времени в праславянском тенденцией к слоговому сингармонизму.

С другой стороны: «Вопрос о времени возникновения позиционной мягкости (палатализованности) согласных является одним из самых важных в исторической фонетике праславянского языка. Ранее был сделан вывод, что сам факт осуществления первой палатации свидетельствует об отсутствии позиционной палатализованности перед гласными переднего ряда в праславянском того периода» (Чекман 1979: 96).

И, далее: «анализ результатов третьей «палатализации» приводит к выводу, что особенности ее проявления в восточнославянских говорах могут объясняться появлением в них к этому времени палатализованных согласных» (Чекман 1979: 111).

В целом же, «позиционная палатализация согласных перед гласными переднего ряда распространялась в праславянских диалектах в течение второй половины I тысячелетия н. э.» (Чекман 1979: 112).

Иными словами, появление (и широкое употребление) формы варязи по всей видимости, свидетельствует, что термин варяг возник в восточнославянских диалектах еще до того, как соответствующие согласные в них стали способны к позиционной палатализованности – т.е., по крайней мере до конца I тысячелетия н. э.

Более того.

«Важнейшая особенность древнего новг.-пск. диалекта состоит в том, что в нем отсутствует эффект второй регрессивной палатализации заднеязычных; точнее, *k, *g, *x в позиции перед ě и i здесь лишь смягчены (т. е. дали [kʹ], [gʹ], [xʹ]), но не перешли в свистящие» (Зализняк 2004: 44). Имела место «фонологизация (причем довольно ранняя) мягких к., г., х.: … в др.-новг. диалекте возможны сочетания согласных [kʹ], [gʹ], [xʹ] с последующими передними гласными [ê], [е], [и], не встречающиеся (если не считать книжных заимствований) в наддиалектном древнерусском» (Зализняк 2004: 38).

И, помимо того, «имеющиеся данные в принципе не исключают предположения о том, что в др.-новг. диалекте эффекта прогрессивной палатализации для *g не было» (Зализняк 2004: 47).

При этом, отмечает А. А. Зализняк, слова варяг, колбяг, буряг, стяг относятся к числу «воспринятых несомненно в первую очередь новг.-пск. диалектом».

В свою очередь, Ю. Шевелев считал, что именно формы склязь и стлязь – характеризуют киево-полесский регион. Форма шеляг, щьляг же — для него чуждая (Шевельов 2002: 83).

В украинском языке даже новейшие заимствования демонстрируют модель второй палатализации: аптекааптецi, унiвермагунiвермазi (сообщение И. В. Горофянюк). Тогда как в современном русском языке произошло т. н. выравнивание, и «большинство форм склонения и спряжения, образовавшихся по II палатализации заднеязычных, было вытеснено»: др.-рус. руце – русск. руке, и т. д. (Дыбо 2004: 91-92). И, «в вост.-новг. зоне вторая палатализация тоже осуществилась, но, по-видимому, очень рано началось выравнивание основы, которое вело к постепенному устранению данного эффекта на стыке основы и окончания» (Зализняк 2004: 44).                                            Применительно к третьей палатализации В. А. Дыбо склонен объяснять соответствующее выравнивание в русском языке не древними характерными особенностями разных праславянских диалектов (как предлагал С. Б. Бернштейн и ряд других исследователей). А — «разным характером и разной интенсивностью, и даже разным направлением морфонологической языковой эволюции разных славянских языков в периоды, последовавшие после III палатализации» (Дыбо 2004: 91). Однако, даже не принимая во внимание результаты А. А. Зализняка, представляется правомерным предположить, что разница в эволюции различных славянских диалектов в период после второй и третьей палатализации во многом предопределялась и их предшествующей историей.                   Смотрите также: Чекман 1979: 104-107, 110.

Надо отметить, что М. Фасмер полагал шеляг, щьляг заимствованным через польское посредство (Фасмер 1987: 427). И, примечательно, именно шеляг мы видим в контексте сообщений летописей о хазарской дани с радимичей и вятичей (которых, напомню, летопись выводила как раз «от ляхов»).

Иными словами, можно предположить, что и по этой причине, принимая во внимание диалектные различия позднепраславянского периода, отсутствие следов третьей палатализации в варяг, колбяг, буряг, стяг — не следует рассматривать как свидетельство чрезмерно позднего их заимствования. А то, что форма варязи демонстрирует проявление второй палатализации – как раз именно такое предположение и подтверждает.

Таким образом, обобщая: форма варязи, по всей видимости, свидетельствует о все же достаточно раннем возникновении термина варяг – слишком раннем, полагаю, чтобы удовлетворять гипотезе Е. А. Мельниковой.

И это, конечно, служит еще одним контр-аргументом вдобавок к сформулированным в (Романчук 2013: 290).

Тем более, что уже с XII века термин варяг начинает вытесняться термином немец (в частности, в договорных грамотах Новгорода с Готландом (Кучкин 1966)). И, кстати, это именно в Новгородской четвертой летописи (в том числе) мы читаем: «избрашася от Немец три браты с роды своими, и пояша с собою дружину многу. И пришед старейшиною Рюрик седе в Новгороди …».

Но, что же предлагаю я сам по поводу происхождения этнонима варяг?

Как уже было сказано (Романчук 2013: 291), я полагаю, что этноним vaering, давший варяг, возник (по всей видимости, из более раннего varang) действительно на германской почве. Однако, учитывая и результаты Е. А. Мельниковой, возник он не в Скандинавии – а в иной части германского ареала.

Именно – на Юго-Западе Балтики, еще в дославянское время.

Соответственно, фиксируемый здесь этноним varini, рассматривается мной не как исходная форма для варяг (как традиционно пытались это объяснить сторонники южнобалтийской гипотезы). А (равно как и формы vari, vagri, vaigri и т.п.) – в качестве производного от vaering.

То есть, на мой взгляд: vaering дало varin, а затем из varin – возникли формы vari и пр.

Подтверждение такой интерпретации мы получаем, обращаясь к база данных этнонимов эпохи Великого переселения народов, приведенной в (Буданова 2000).

Во-первых, как следует из нее, этноним варины фиксируется в эту эпоху в виде ряда вариантов: «варны (лат. Varni, Warni) … Carni, Garni, Gaiarni, Guarni, Granae, Varinnae, Varini, Varmi …» (Буданова 2000: 178).

Во-вторых, мы видим, как этноним гревтунги регулярно фиксируется в формах на -n (и не только): grotunni, grotoni, grutunci, gautuni, grotumpni, grotupni, … (Буданова 2000: 207). Этноним hrestringi – как grherstini (Буданова 2000: 209). Тюринги\туринги – среди прочего, именуются и как thorinci, turindi (Буданова 2000: 381).

А франки – и как frangi, franchi, franti (Буданова 2000: 391).

По всей видимости, именно форма frangi была исходной (ср.: в древнефризском «наряду со знаком g употреблялись также сочетания gh, ch, например thing/thingh/thinch …» (Жлуктенко, Двухжилов 1984: 41)). В этой связи хотел бы задать вопрос: не связан ли и этноним frangi, franсi своим происхождением с тем же самым varang? Учтем, что речь идет и фактически об одном и том же «участке» германского ареала.

Отмечу здесь и ветвь вандалов – харинны (прочие ветви вандалов – демонстрируют этнонимы на -ing).

Наконец, у нас есть и пример тунгров – обитавших между Шельдой и Маасом; среди вариантов их названий – thoringi (Буданова 2000: 379). А также ютунгов, именуемых jutungi, tutungri, tutuncri, tutuncii, vitungi, thiuntugi и пр. (Буданова 2000: 415).

По всей видимости, это были не просто ошибки фиксации — за ними скрывалась и определенная закономерность.

Вообще, надо заметить, что этнонимы на -ing – этнонимы преимущественно (почти исключительно) II-V вв. н. э.: гревтунги, тервинги, ютунги, асдинги, силинги, лакринги, марвинги и т.д. Их вообще немного, и ни до, ни после этого времени они почти не встречаются. Примечателен и ареал распространения этнонимов на -ing: в целом, это зона Южной Балтики, территория от ятвягов до Эльбы и тюрингов. Исключения – единичны (тулинги – Альпы, 1 век до н. э.).                                         Если говорить о макроэтнической характеристике этнонимов на -ing – то это, фактически, почти исключительно восточные германцы – народы, вышедшие с Южной Балтики: готы (гревтунги, тервинги), вандалы (асдинги, силинги, лакринги (?)), герулы (турциклинги), видимо, руги (торкилинги).  И — балты (ятвинги-ятвяги). Если верна предложенная мной гипотеза о западнобалтском происхождении кулпингов-колбягов (Романчук 2012: 346-349) – то сюда следует добавить и их.                    Итак, тоже вырисовывается определенная закономерность. Тем более, если учесть массовое распространение уже к западу от Эльбы (вернее, начиная с Ютландии) этнонимов с компонентом -varii: ампсиварии («герм. племя, в 1 в. н. э. обитали по берегам Рейна, к западу от р. Амисии, что нашло отражение в этимологии этнонима. В 4 в. н. э. о них упоминают как о части франков» (Буданова 2000: 136)), англеварии, байоварии\баварии («герм. племя в Богемии, а затем Норике»), хаттуарии (галловарии), ангриварии, амбиварии (кельтское племя в Галлии, область Лугдунум), виктуарии («одно из герм. племен, ветвь племени ютов»), и др. Единственное, кажется, исключение – упоминаемые Иорданом в устье Вислы видиварии. Но и они, видимо, результат импульса с запада. Рискну здесь предположить, что и этнонимы англов и ютов изначально были построены по модели на -ing – и затем трансформировались в модель на -i .

Выявление причин и механизмов реализации этой закономерности требует отдельного исследования. Но, во всяком случае, можно полагать, что искать их следует в тех изменениях, которые происходили в течение I тыс. н. э. в ингвеонских языках, а позже – в древнефризских, нижненемецких и датских диалектах. То есть – диалектах непосредственных соседей варинов, носители которых, по всей видимости выступали и посредниками при письменной фиксации этнонима варины.

Здесь же можно лишь предположить, что появление вариантов фиксации, в которых -ng заменялось -n (первоначально, видимо — -nn) определялось, с одной стороны, характерной для германских языков тенденцией (четко выраженной в большинстве современных германских языков): звук [g] после [ŋ] (то есть: и в окончаниях -ing и -ang) не произносится (Берков 2001: 238). С другой же – возможностью передачи звук [ŋ] на письме и знаком n, и nn.

Причем, к этому необходимо добавить, что мы здесь очевидно должны исходить из формы множественного числа, т.е., по всей видимости – vaeringen. Древнейшая же, представленная у Плиния Старшего, фиксация этнонима – Varinnae. И, на мой взгляд, эта форма фиксации как раз и представляет собой попытку достаточно близкой передачи исходного германского звучания.

Современное расселение фризов

Современное расселение фризов

Исчезновение конечного n, видимо, следует рассматривать в контексте того, что, например, существительные с основой на -n в древнефризском утратили основообразующий суффикс -n: «фризы» — Frēsa (Жлуктенко, Двухжилов 1984: 50). Ранние названия фризов демонстрируют его наличие – fresones, frisiones (Буданова 2000: 393). Впрочем, и кодифицированная во времена Карла Великого «Фризская Правда» именуется “Lex Frisionum”.

Отпадение в большинстве позиций конечного -n в безударных слогах имело место и в скандинавских языках (Берков 2001: 124).

Также, полагаю, здесь полезно привлечь в качестве аналогии и нидерландский язык (возник на основе прежде всего нижнефранкских диалектов); его «важная особенность – отпадение в разговорной речи конечного -n …» у существительных, прилагательных и глаголов (Берков 2001: 75).

Конечно, в данном случае мы говорим о современном нидерландском языке – но, как заметил В. Н. Чекман по другому поводу: зачастую «в историческую эпоху в отдельных уже группах славян как бы повторились события позднего праславянского …» (Чекман 1979: 110). И, мы знаем, что одна из поздних общегерманских инноваций – отпадение конечного /n/ в закорневом слоге (Кузьменко 2011: 66, 88).

Наконец, стоит обратить внимание на модель, предложенную «… для объяснения редукции флексий в английском языке, которая по Есперсену была предопределена сходством корней и несходством окончаний в древнеанглийском и скандинавском в эпоху датского завоевания Англии. Причем эти контакты предопределили даже не столько редукцию окончаний, сколько выделение корневой морфемы. Типологически сходный процесс выделения корня при контакте родственных языков со сходными корнями был характерен и для южнодатско-северофризско-нижненемецкой контактной зоны на юге Ютландии» (Кузьменко 2011: 43).

Что же касается средневековых уже вариаций в первом слоге (Wari, Waari, Waigri), то в том же древнефризском «гласный [а:] мог обозначаться также сочетаниями ае, аа» (Жлуктенко, Двухжилов 1984: 11). А «Дфриз. ā соответствует общегерманскому дифтонгу ai в открытом слоге, если последующий слог имеет закрытый гласный …» (Жлуктенко, Двухжилов 1984: 12).

Таким образом, полагаю, у нас есть возможность объяснить происхождение этнонима варины из вэринги. И, соответственно, связь этнонимов варины и варяги.

Но, разумеется, все это требует дальнейшего и детального уточнения.

 

  1. Индоевропейское rudh-/rudh-/roudh-(reudh-) – ‘красный’, и происхождение этнонима русь.

Наконец, в завершение не могу обойти вниманием вопрос о происхождении этнонима русь. И в силу его важности, и в силу некоторых оценок Л. С. Клейна по этому вопросу.

Итак, Л. С. Клейн пишет, что предлагаемая мной «гипотеза зиждется на … совершенно устарелых манипуляциях с этнонимом “русь”» (Клейн 2014: 335).

Однако, дав такую оценку моим аргументам и выводам в резюме своей статьи, далее в самом тексте Л. С. Клейн не представил ни единого доказательства в пользу этой оценки. И, по поводу моих аргументов, ограничился заявлением: «Я избавлю читателя от их анализа, потому что для решения вопроса о происхождении термина «Русь» этимология этнонима не имеет ни малейшего значения» (Клейн 2014: 341).

Прежде всего, думаю, что в научной дискуссии мы должны избегать оценочных суждений без сопровождения их аргументацией.

Не могу согласиться и с тем, что этимология этнонима русь – вопрос маловажный. Как уже было отмечено выше, «шведское» его происхождение – ключевой камень в здании норманнистской гипотезы.

Что же касается «устарелости» моей аргументации, то, во-первых, насколько я могу судить, предлагаемое мной решение серьезно отличается от всего того, что предлагала по этому поводу южнобалтийская гипотеза ранее. Равно как отличается и от идей О. Н. Трубачева, А. В. Назаренко и, как представляется, вообще известных мне исследователей, занимавшихся этим вопросом. Во-вторых, я учел новейшие на тот момент (насколько мне известно) работы К. А. Максимовича (2006) и В. С. Кулешова (2009). И, в своей работе я попытался и ответить на критику гипотезы К. А. Максимовича, высказанную В. С. Кулешовым. И развить и усовершенствовать саму гипотезу К. А. Максимовича.

Насколько я прав в своих предложениях – судить, опять-таки, другим. Но в основе этих суждений очевидно должна лежать аргументация. Аргументация, учитывающая всю совокупность моих аргументов и решений в этом вопросе.

Итак, что же именно я предложил?

Здесь нет ни возможности, ни необходимости развернуть всю систему моих аргументов и выводов (Романчук 2013: 291-294; 2013а: 107-112; 2014а: 352, прим. 9).

Поэтому ограничусь главным.

Итак, я полагаю, что «этнонимы руги, рутены, русь могли возникнуть как различные формы одного общего этнонима, восходящего к “и.-е. группе rudh-/rudh-/roudh-(reudh-)” с основным значением ‘красный’» (Романчук 2013: 294). Это следует и из семантики этих этнонимов (и ряда других; как, в частности лютичского племени редарей (Назаренко 2009: 309, прим. 36)). И вполне соответствует наблюдаемой ситуации наличия сходных или тождественных этнонимов в разных концах индоевропейского мира – которая должна объясняться согласно предложенной ранее модели (Хабургаев 1979: 210; Романчук 2010).

То есть, во-первых, в отличие от предыдущих представлений южнобалтийской гипотезы, предлагается, что этноним русь не следует пытаться выводить напрямую ни из этнонима руги, ни рутены. Во-вторых, при бесспорном факте существования «прасл. *rus- ‘красный’» (Васильев 2005: 153), формирование этнонима и гидронима русь следует объяснять на уровне не праславянском (как предлагал К. А. Максимович), а более древнем – балто-славянском, или даже индоевропейском. То есть, имея в виду существование некоего индоевропейского диалекта в этой части Восточной Европы, отличного от балто-славянского и более раннего; оно давно предполагается исследователями. И, по всей видимости, проявляющего себя и в факте существования маркирующей этот регион (как показал еще Г. А. Хабургаев) этнонимической модели на –ь – при том, что эта модель объединяет ряд как финских, так и балтских народов (и даже скандинавских – донь\даны).

В южном направлении регион модели на -ь изначально также распространялся много больше, чем это учитывал Г. А. Хабургаев. Это очевидно следует не только из этнонима голядь но и гидронима Рось. А также – и гидронима Семь \ Сейм (Фасмер 1987: 600).

В-третьих, существенным я полагаю также то, что очевидно имело место весьма древнее семантическое сближение и.-е. *rughi ‘рожь’ - и «и.-е. группы rudh-/rudh-/roudh-(reudh-)». Причем между различными производными этих двух корней имели место многочисленные проявления транссемантизации.

В этом же контексте хочу обратить внимание на семантику старого названия Нарвы – Ругодив. Как показал М. Фасмер (1987: 513), оно восходит к финно-угорскому (приб.-финск.?) Rukotivo – «дух-покровитель ржи». И, в латышской мифологии фиксируется Рунгис, или Рудзу Рунгитис («ржаной Рунгис») — дух-покровитель зерна (МНМ 2: 390). Учтем здесь и южнобалтийского Ругевита – бога войны у руян; в святилище Коренице на юге Рюгена именно храм Ругевита считался главным (МНМ 2: 389). Все это позволяет заключить, как мне кажется, о характерном для Южной Балтики древнем (предположительно – восходящем к тому самому индоевропейскому субстрату) культе ржи – и притом его очевидной связи на Рюгене с кровью и войной. То есть, это еще одно из проявлений того феномена транссемантизации, на который в связи с проблемой этимологии этнонима русь я обратил внимание (см. также по поводу связи Буян-Руян (Романчук 2013а: 112, прим. 61)).

А, соответственно, этнонимы руги, русь и рутены и с этой точки зрения связаны куда сильнее, нежели это представлялось ранее.

Вот, вкратце, суть моих предложений по поводу этимологии этнонима русь.

 

Заключение.

Подводя итоги, буду краток.

Итак, я надеюсь, мне удалось показать, что норманистам и анти-норманистам есть что обсуждать.

И, как я уже сказал: в центре полемики стоят действительно фундаментальные вопросы – ответ на которые критически необходим. Необходим, для того, чтобы исторической науке разобраться: что же именно происходило на обширных пространствах Восточной Европы во второй половине I тыс. н. э. Хотим мы или не хотим, мы будем и далее себя спрашивать: кто же такие варяги, и откуда пошла Русь?

И ответы неизбежно будут различаться – в том числе в силу сложности самих вопросов.

Но сложность этих вопросов не означает, что мы можем позволить себе пытаться на них не отвечать. И тем более, закрывать дискуссию в одностороннем порядке – будь-то со стороны норманистов, или же анти-норманистов.

Равно как и со стороны позиции, выраженной С. В. Томсинским.

Впрочем, сложно вообще представить, как последнее вообще возможно. Не можем же мы запретить норманистам и анти-норманистам выражать свою позицию. И уж тем более – думать.

Поэтому, единственный вариант разумной стратегии, который я здесь вижу – это «цивилизовать» эту дискуссию, систематически вводить ее в научные рамки. И добиваться (терпеливо и последовательно) того, чтобы стороны не игнорировали аргументы друг друга, не «замалчивали» их — с упорством, достойным лучшего применения, «не удостаивая их даже опровержения, даже простой цитаты» (В. О. Ключевский).

И, вступая в дискуссию — отвечали по существу.

 

Литература:

 

Балановская и др. 2011: Балановская Е. В., Пежемский Д. В., Романов А. Г., Баранова Е. Е., Ромашкина М. Е., Агджоян А. Т., Балаганский А. Г., Евсеева Е. В., Виллемс Р., Балановский О. П.. 2011. Генофонд Русского Севера: Славяне? Финны? Палеоевропейцы? Вестник Московского университета. Серия XXIII АНТРОПОЛОГИЯ, (3): 27–58.

Берков В. П. 2001. Современные германские языки. Москва: АСТ.

Буданова В. П. 2000. Варварский мир эпохи Великого переселения народов. Москва: Наука.

Васильев В. Л. 2005. Архаическая топонимия Новгородской земли (Древнеславянские деантропонимные образования). Великий Новгород: НовГУ.

Гильфердинг А. Ф. 1855. Исторiя балтiйскихъ славянъ. Т.1. Москва: Типографiя В. Готье.

Горюнова В. М., Плохов А. В. 2011. Контакты населения Приильменья и Поволховья с народами Балтики в IX-X вв. по керамическим материалам. Археологические вести 17, 259-280.

Грот Л. П. 2015. О летописных урманах и о титуле «князь урманский». Исторический формат, 2: 29-53.

Губарев О. Л. 2015. Никакого норманнизма в истории нет и не было. https://www.academia.edu/10576736/ Дата посещения: 10.10.2015.

Джаксон Т. Н. 2008. Рюриковичи и Скандинавия. В: Бибиков М. В., Мельникова Е. А., Назаров В. Д. (отв. ред.). Древнейшие государства Восточной Европы. 2005. Москва: Индрик, 203-227.

Дыбо В. А. 2004. В защиту некоторых забытых или отвергнутых положений сравнительно-исторической фонетики славянских языков. В: Славянский вестник, вып. 2. Москва: Макс-Пресс, с. 83-110.

ЕСУМ 1: Етимологiчний словник української мови. 1987. / Гл. ред. О. С. Мельничук. Т.1. Київ: Наукова Думка.

Жлуктенко Ю. А., Двухжилов А. В. 1984. Фризский язык. Киев: Наукова думка.

Зализняк А. А. 2004. Древненовгородский диалект. Москва: Языки славянских культур.

Казанский М. М. 2010. Скандинавская меховая торговля и «Восточный путь» в эпоху переселения народов. Stratum plus, 4: 17-127.

Клейн Л. С. 2014. Еще один сказ о лехитских варягах. Продолжение спора. Stratum plus, 5: 335-343.

Ключевский В. О. 1983. Рецензия на книгу М. П. Погодина «Древняя русская история до монгольского ига». В: Ключевский В. О. Неопубликованные произведения. Москва: Наука.

Кузьменко Ю. К. 2011. Ранние германцы и их соседи: Лингвистика, археология, генетика. Санкт-Петербург: Нестор-История.

Кузьмин А. Г. 2004. Об этнической природе варягов (к постановке проблемы). В: Гедеонов С.А. Варяги и Русь. Москва: Русская панорама, 576-620.

Кулешов В. С 2009. К оценке достоверности этимологий слова русь. Труды Государственного Эрмитажа 49, с. 441-459.

Кучкин В. А. 1966. О древнейших смоленских грамотах. История СССР, 2: 103-115.

Макаев Э. А. 2002. Язык древнейших рунических надписей (лингвистический и историко-филологический анализ).Москва: Едиториал УРСС.

Максимович К. А. 2006. Происхождение этнонима Русь в свете исторической лингвистики и древнейших письменных источников. В: Грацианский М. В., Кузенков В. П. (отв. ред.). КАNIΣКIОN. Юбилейный сборник в честь 60-летия профессора Игоря Сергеевича Чичурова. Москва: Изд-во ПСТГУ, с. 14—56.

Малярчук Б. А. 2009. Следы балтийских славян в генофонде русского населения Восточной Европы. The Russian Journal of Genetic Genealogy (Русская версия), 1(1): 23-27.

Мельникова Е. А. 1998. Варяги, варанги, вэринги: скандинавы на Руси и в Византии. Византийский временник, т. 55 (80), ч.2, Москва: Наука, с. 159 – 164.

Мельникова Е. А. 2001. Скандинавские рунические надписи. Новые находки и интерпретации. Москва: Восточная литература РАН.

Мельникова Е. А. 2005. Олгъ / Ольгъ / Олег <Helgi> Вещий: К истории имени и прозвища первого русского князя. В: Ad fontem – У источника. Сб. ст. в честь С.М.Каштанова. Москва, с. 138–146.

Меркулов В. И. 2011. Начало Руси и мекленбургские генеалогии. http://pereformat.ru/2011/08/nachalo-rusi-i-meklenburgskie-genealogii/ Дата посещения: 10.10.2015.

Меркулов В. И. 2015. Рюрик и первые русские князья в «Генеалогии» Иоганна

Фридриха Хемница. Исторический формат, 2: 54-74.

МНМ 2: Токарев С. А. (отв. ред.). Мифы народов мира: в 2-т. Т. 2. Москва: Советская энциклопедия.

Назаренко А. В. 2009. Древняя Русь и славяне (историко-филологические исследования). Москва: РФСОН.

Николаев С. Л. 2012. Семь ответов на варяжский вопрос. В: Повесть временных лет / Пер. с древнерусского Д. С. Лихачева, О. В. Творогова. Коммент. А. Г. Боброва, С. Л. Николаева, А. Ю. Чернова при участии А. М. Введенского и Л. В. Войтовича. Ил. М. М. Мечева. СПб.: Вита Нова, с. 398-430.

Пауль А. 2015. Древняя Англия: к вопросу о судьбе остатков племени англов в Ютландии в средневековье. Исторический формат, 2: 140-175.

Пауль А. 2015а. Lex Angl iorum. К вопросу о первой Английской марке Франкской империи. Исторический формат, 3: 25-51.

Первольф И. В. 1877. Варяги-Русь и Балтийские Славяне. Журнал Министерства Народного Просвещения, июль, с. 37-97.

Романчук А. А. 2010. Deep history этнонима фракийцы. Stratum plus, 3: 131-136.

Романчук А. А. 2012. Российский Археологический Ежегодник: новая «площадка для дискуссий» в российской археологии. Stratum plus,4: 341-352.

Романчук А. А. 2013. Варяго-русский вопрос в современной дискуссии: взгляд со стороны. Stratum plus, 5: 283-299.

Романчук А. А. 2013а. Варяго-русский вопрос в современной дискуссии: взгляд со стороны. Вестник КИГИТ, 36 (6): 73-131.

Романчук А. А. 2013b. Перепутье: своевременные мысли Александра Стурдзы. https://www.academia.edu/5605373/

Романчук А. А. 2014. Спор о древненовгородском диалекте: взгляд археолога. В: Гриценко П. Е. (ред.). Діалекти в синхронії та діахронії: загальнослов’янський контекст. Київ: НАНУ, с. 401-405.

Романчук 2014а. Спор о древненовгородском диалекте в контексте варяго-русской дискуссии. Stratum plus, 5: 345-356.

Романчук А. А. 2015. Восточноевразийская гипотеза дене-кавказской прародины: еще раз к вопросу о гаплогруппах Y-хромосомы. Кишинев: Stratum plus.

Романчук, в печати. Молдавский «эксперимент»: шесть лет Молдовы под управлением Запада (2009-2015). https://www.academia.edu/15513387/

Санкина С. Л. 2000. Этническая история средневекового населения Новгородской земли по данным антропологии. Санкт-Петербург: Дмитрий Буланин.

Тарасов В. В. 2010. «Росские» названия днепровских порогов и топонимика Юго-Восточной Балтии. Вестник Российского государственного университета им. И. Канта. Вып. 12, 58—63.

Томсинский С. В. 2014. Ленинградский неонорманизм: истоки и итоги. С. 357-370.Petersen L. 2001.

Трубачев О. Н. 2005. Заметки по этимологии и ономастике ( на материале балто-германских отношений). В: Трубачев О. Н. Труды по этимологии: Слово. История. Культура. Т. 2. Москва: Языки славянской культуры, с. 11-19.

Фасмер М. 1986. Этимологический словарь русского языка. Т. 1. Москва: Прогресс.

Фасмер М. 1987. Этимологический словарь русского языка. Т. 3. Москва: Прогресс.

Фасмер М. 1987а. Этимологический словарь русского языка. Т. 1. Москва: Прогресс

Хабургаев Г. А. 1979. Этнонимия «Повести Временных лет». Москва: Изд. Моск. Ун-та.

Чекман В. Н. 1979. Исследования по исторической фонетике праславянского языка: типология и реконструкция. Минск: Наука и техника.

Шувалов П. В. 2004. Pelles sappherinae и восточный путь. К вопросу о политической истории Балто-Скандии в V-VI вв. В: Д. А. Мачинский (ред.). Ладога и Глеб Лебедев. Восьмые чтения памяти Анны Мачинской. Спб: Нестор-История, 73-108.

Шевельов Ю. 2002. Исторична фонологiя української мови. Харкiв: Акта.

Brukner A. 1985. Slownik etymologiczny jezyka polskiego. Warszawa: Weidza Powszechna.

Peterson L. 2007: Nordiskt runnamnslexikon. Uppsala: Institutet för språk och folkminnen.


Мнения экспертов

2015-10-12 13:44:41

Ответ антинорманисту от не-норманиста

Ответ антинорманисту от не-норманиста

На новый вызов А. А. Романчука, пространный и тщательно продуманный, вероятно, уважения ради, ожидался бы такой же ответ. Но, к сожалению, время мое ограничено, я занят другими темами, и ответ будет по неизбежности кратким.

Есть и еще один аспект, делающий развернутые возражения в ряде случаев ненужными. Романчук игнорирует то, что мне представляется моим основным достижением в норманнском вопросе: структурирование спора в книге «Спор о варягах». Я собрал все аргументы и контраргументы, выдвигавшиеся в споре, свёл их в систему и отныне легко не только определить значение каждого аргумента для всей дискуссии, но и посмотреть, не опровергнут ли он уже и стоит ли его повторять без учета выдвинутых опровержений и контраргументов. Я не знаю, почему Романчук это игнорирует – то ли делает вид, что забыл в расчете на то, что все забудут, то ли в самом деле забыл и лень справиться. Но дальнейшая дискуссия начинает напоминать рассказывание анекдотов из стандартного списка, когда достаточно назвать номер – и все смеются. Я дальше в скобках буду называть номера своей классификации – смеха скорее всего не будет, эффективности явно нет.

Что касается, ссылок Романчука на серьезность отдельных замечаний Меркулова и Грот, то отдельные замечания могут оказаться дельными у кого угодно, а в целом с его критической оценкой Грот я согласен, с его положительной оценкой сочинений Меркулова – нет. Перейдем к выдвинутым в статье Романчука положениям по главам.

 

  1. «Никакого норманизма нет и не было»? Эта фраза вырвана из контекста. Мое истинное положение звучит так: Никакого норманизма в науке нет и не было. Тем более если сводить норманизм, как это делает Романчук, к утверждению «знака равенства между варягами, Русью и скандинавами». И варяги в разное время и в разных источниках означали разные категории людей, и русь означала разный социум в разное время, и Скандинавию очерчивали по-разному. Но если говорить о тех пришельцах, которые в летописи за X — XI века, дошедшей до нас в более поздних списках, именуются варягами, то прибыли они из Скандинавии или из других мест, совпадают ли они с норманнами, это вопрос, который носит не теоретический характер и не может выражаться никаким «-измом», это спор о фактах. Норманизм же никем из так называемых норманистов не постулирован ни сейчас, ни раньше, а сформулирован как обвинение антинорманистами – как жупел, и в этом смысле и виде он существует, но не в науке, а в политической идеологии. Как и «ответный» антинорманизм. Я описал подробно то и другое понятия в своей книге «Спор о варягах» (СВ положения 1 – 7) и в последующих статьях.

Романчук заявляет: «То, что многие норманисты, и в том числе Л. С. Клейн, отказываются признавать себя норманистами — извините, никак не может служить аргументом в пользу «отсутствия норманизма». … Черепки ведь тоже себя не считают относящимися к какой-либо археологической культуре или типу. Это уже мы, в процессе классификации и типологии, их атрибутируем в таком качестве». — Простите, мы всё-таки не черепки. Да и чтобы черепки отнести к некой культуре или типу, нужно сначала эту культуру или тип выделить и обосновать это. И делается это не произвольно по наличию некоего одного фактика. Таких культур и типов можно было бы навыделять сколько угодно. Вот Вы докажите, что норманизм – не то, что я описывал в «Споре о варягах», а нечто более примитивное, простое признание географического факта. Что это заслуживает выделения под рубрикой теории и под названием -изма, что в науке были ученые, которые это выдвигали, что мы к ним принадлежим. Докажете — тогда и поговорим.

Романчук утверждает: «Да, спор этот, безусловно, политизирован и все более политизируется – но в своей основе это, также безусловно, именно научный спор. Он был научен во времена Ломоносова и Миллера – когда они пытались решать его на уровне науки своего времени». – Это не так. Миллер действительно пытался решать его на уровне и с позиций науки своего времени. А вот Ломоносов прибегал отнюдь не к научным аргументам, а к политическим, утверждая, что если принять выводы Миллера за истину, то будет ущерб для национального достоинства России, ссылался на путешествие Андрея Первозванного, чей орден учрежден, и т. д. Таким этот спор и остается в сознании большинства антинорманистов и в массовом сознании.

Романчук хочет придать спору научный характер. Но для этого нужно, прежде всего, избавиться от антинорманистской идеологии, фразеологии и терминологии. А норманистской и так нет.

  1. Германское – не значит обязательно скандинавское. В нашем контексте это надо так понимать, что к восточным славянам приходили с Балтики германцы, но не скандинавы? Вот уж до чего допекли эти «норманисты», что даже центрально-европейские германцы оказываются лучше, чем скандинавы! Это положение своей концепции Романчук считает развитием положения А. Г. Кузьмина, которое тот повторял неоднократно, но тщетно («так и не был услышан»). Естественно, потому что оно, на первый взгляд, уничтожало смысл «антинорманизма». Положение это гласит «Русь первоначально всюду была неславянской». А Романчук к своей формуле добавляет «И уж совершенно точно это центральное положение моей концепции».

Но, если копнуть поглубже, то приоткрывается причина спокойного отношение к «германскому». Тот и другой считали, что население Южной Балтики в раннем средневековье было «результатом славянизации народов между германцами и кельтами». Балтийские славяне у них всё же не германцы, да и фризы оказываются только поверхностно германцами, а так они были по субстрату не германцами и даже не кельтами, а кем-то третьим. И конечно, что до славян, то тут население субстрата славянизировано.

Обозначение «народы между германцами и кельтами» принадлежит Рольфу Гахману. В 1960-е годы он так обозначил археологические культуры нынешней Бельгии и Голландии, которые не принадлежали ни культуре галлов, ни культуре ясторфской, и он предположил, что германцами (это не самоназвание, так восточных соседей галлов назвал Юлий Цезарь) первоначально называла себя именно эта третья группа народов. Таким образом, «народы между германцами и кельтами» — это германцы, которые не-германцы (самоназвание – германцы, но не германоязычные). Как эта археологическая культура переместилась с берегов Северного моря на берег Балтики, остается секретом Романчука. Англы и саксы шли в противоположном направлении – на запад, в Англию. И были германцами.

Как ныне показывают исследования генетиков, древние субстраты действительно играют большую роль в европейском этногенезе, но они охватывают обычно гораздо более обширные ареалы.

  1. Западногерманские влияния и южнобалтийская Система Приоритетного Взаимодействия. Вся эта глава посвящена ответу на мой вопрос, заданный в моем разборе предшествующей статьи Романчука. Я спрашивал:

«Когда сходство с Данией и всё сходится на районе Хёдебю, откуда Рорик родом, почему Романчуку приходят на ум фризы или славяне Юго-Запада Балтики? По-моему, можно сказать, что эти данные противоречат происхождению Рюрика из Швеции и ложатся на чашу весов ютландского (из данов) происхождения Рюрика — так их и восприняли Лебедев и Михайлов. И А. А. Романчук напрасно подсуетился с западными славянами» (Клейн 2014: 339)».

В своем очень пространном ответе Романчук обращает внимание на систему взаимодействия западных германцев – алеманов, франков, тюрингов, фризов — с Южной Ютландией, с Хёдебю, которую он называет Приоритетной, на роль англов, даже на предполагаемую связь фризов с прусами. Да, фризы в этом взаимодействии участвовали, но это всё же германцы, а роль балтийских славян по-прежнему остается невыявленной. Романчук вызвался доказать место западных славян в этногенезе Балтики (а с ней и Восточной Европы), а доказывает место западных германцев.

Романчук подчеркивает, что западные германцы гораздо больше взаимодействовали с Южной Ютландией, чем викинги Швеции и Норвегии, хотя роль викингов Северной Ютландии здесь просто не показана, а культура Хёдебю всё-таки в принципе близка к культуре Бирки.

  1. Объяснения ad hoc в современном норманнизме и их критические противоречия. Объяснения ad hoc – это объяснения по случаю, пригодные только для объяснения данного случая и ни для чего больше. Этого Романчук на деле не обнаружил, хотя и рассуждает о них. На деле он обвиняет меня в использовании двойной морали – когда надо гипотеза толкуется так, когда другая надобность – иначе. На деле и этого нет. Так что я опущу эту методическую тему, чтобы не тратить времени. Приступлю сразу к делу.

В этой главе Романчук предъявляет свое толкование трех положений. Первое – о происхождении названия Русь. Он заявляет: «краеугольным камнем норманнистской гипотезы является предположение о происхождении этнонима русь из финского обозначения шведов – руотси. И, соответственно, решающей роли именно шведских викингов в становлении древнерусского государства» (СВ полож. 3, доказ. 8, см. возраж. норм.1 — 7). Я уже не раз отмечал, что это в положениях тех, кого именуют «норманистами», вовсе не имеет такого основополагающего значения. Даже в изображении антинорманистов есть спокойное отношение к этому пункту. Этнонимы имеют самое разное происхождение, и от этого ничего не зависит. Этноним французов происходит от названия германцев франков – ничего, носят, даже гордятся. Пока лучшего выведения термина, чем из финского, не предъявлено, и точка.

Второе положение касается того, что саги не знают Рюрика (СВ полож 1, ~ возраж. антинорм. 3; полож. 2, возраж. антинорм. 3, 5). Но они, возразил я, и Рорика Ютландского не знают. Романчук говорит, что это только поддерживает его возражение. Как же поддерживает, когда Рорика, более близкого и прославленного деяниями полководца, не знают! Их знание было очень выборочным.

Третье положение относится к количественной доле норманнов на Руси (СВ полож. 1, доказ. 4, возраж. антинорм. 6 – 8, анализ «Взвесим…»). Я разоблачил заядлых антинорманистов, которые включали в базу отсчета неопределенные погребения, сильно преуменьшая долю норманнов. Романчук основывает свои возражения на том, что неопределенные погребения – это костяки без сопровождающего инвентаря, значит, отсеяв их, мы убираем славян-бедняков, а норманны-викинги бедняками не были. По-моему, он не понял, что за вывод он сделал. Он-то счел, что тем самым увеличил количество славян. Но на самом деле ведь это значит, что среди оставшихся состоятельных доля норманнов и должна быть выше той, которую указывали антинорманисты. Я и не утверждал, что норманнов больше среди всего населения Восточной Европы.

Романчук спрашивает, почему при таком засилии среди знати норманны не навязали славянскому населению свой язык и своих богов? (СВ полож. 4, возраж. антинорм. 4). По той же причине, по которой это не сделали они в Нормандии и в Англии, где их власть была даже более сильной (я это приводил неоднократно).

  1. Южнобалтийская керамика в новгород-псковских землях и варяги. В этой главе Романчук стремится подтвердить, что вклад западнославянской керамики в псковско-новгородский комплекс можно связать с прибытием варягов, а, следовательно, варяги – западные славяне, хоть и с германскими (или окологерманскими) корнями. В своей классификации аргументов спора я поздно и недостаточно уделил внимание западнославянской гипотезе (СВ полож. 2, контроположение и доказ. антинорм.), не считая ее тогда серьезным противником. В случае переиздания книги придется этот вопрос разработать подробнее.

Разбирая значение западной (из немецких земель) керамики, Романчук всячески подчеркивает, что очагом происхождения керамики считает не узко Вагрию, а широко Юго-Запад Балтики, включая пол-Германии, хотя это как раз играет против его выводов об этносе варягов. Главное же – это тот факт, что керамика, о которой речь – кружальная, гончарная, то есть ремесленная, а не домашняя. В Новгород и Псков прибывали гончары, спасавшиеся от германского давления с запада. По Романчуку, «то, что она гончарная, — в данном случае ничего не меняет, потому что речь идет именно о местном, в Новгороде, Пскове и ряде других центров, производстве этой керамики, то есть как признает и сам Л. С. Клейн, переселении людей, мастеров». По Романчуку это было 10 – 11% всего керамического ансамбля, а с гончарами несомненно переселялись и другие мастера. «Как же варяги здесь не при чем?»

Прошу прощения, но варяги, по всем источникам, не были мастерами-ремесленниками. Их специализация совершенно иная. Более того, везде, где они появлялись, даже мечи они приносили с собой франкские, а уж керамику свою никуда не привозили точно. Пользовались местной. Если хотите доказать переселение варягов из южнобалтийских земель, покажите самих варягов, а не тех гончаров, которых они якобы тащили с собой.

Каким образом мекленбургская генеалогия, зафиксированная, по Меркулову, с XIV века и восходящая к Никлоту и Прибыславу, ободритским князьям и вагрийским королям, привязывает варягов к Вагрии, я не могу уразуметь.

  1. Варины, варязи и варяги: к происхождению термина «варяг». Происхождение термина «варяг» в русских летописях позднее, это несомненно, и несомненно также, что термин возник от германского «vær» ‘клятва’ для обозначения наемников в византийском войске (ВС полож. 2, доказ. 6), вопрос только — где возник. По Мельниковой – на Руси, что вызывает ряд недоумений. Романчук, используя эти недоумения и собрав множество лингвистических фактов (вторая палатализация, третья палатализация и т. д.), выдвинул гипотезу о раннем происхождении термина, причем в западногерманских землях. Только тогда непонятно, какое отношение он имеет к византийскому императору и к балтийским славянам.

К тому же расшатывая гипотезу Мельниковой и набирая очки для выигрыша своей версии, Романчук доказал больше, чем нужно было. Он представил такое обилие звуковых вариантов этнонимов, что стало ясно: при таком обилии вариантов можно доказать всё, что угодно. Никакого ограничения, никакой определенности в этом вопросе нет.

  1. Индоевропейское rudh-/rudh-/roudh-(reudh-) – ‘красный’, и происхождение этнонима русь. Завершает свои рассуждения Романчук разбором происхождения этнонима «Русь» «в силу его важности». Он не может согласиться с моим утверждением, что «для решения спора о варягах вопрос о происхождении термина «Русь» маловажен (относится у меня к 3-й ступени в рекомой «лестнице норманизма», и см. «Взвесим…»), а «для решения вопроса о происхождении термина “Русь” этимология термина не имеет ни малейшего значения» (Клейн 2014: 341). Романчук негодует: «“шведское” его происхождение – ключевой камень в здании норманистской (sic! — даже не норманнской! – Л.К.) гипотезы». «Шведское» происхождение – не этимология.

Далее идет развитие гипотезы об этимологии термина от индоевропейского корня, в разных вариантах означавшего красный цвет (СВ полож. 3, доказ. антинорм. 4). Это представлено как развитие новейшей гипотезы К. А. Максимовича, хотя у меня приведены его давние предшественники).

Романчук при этом заявляет: «Насколько я прав в своих предложениях – судить, опять-таки, другим. Но в основе этих суждений очевидно должна лежать аргументация. Аргументация, учитывающая всю совокупность моих аргументов и решений в этом вопросе». И далее следует – что? Перечень возможных праформ этнонима «Русь» на взгляд Романчука. Аргументации – никакой. Романчук цитирует самого себя: «этнонимы руги, рутены, русь могли возникнуть как различные формы одного общего этнонима, восходящего к и.-е. группе rudh-/rudh-/roudh-(reudh-)‖ с основным значением ‘красный’» (Романчук 2013: 294). Могли возникнуть… А могли и не возникнуть.

Заключение. Тут Романчук выдвигает дельное предложение: «“цивилизовать” эту дискуссию, систематически вводить ее в научные рамки. И добиваться (терпеливо и последовательно) того, чтобы стороны не игнорировали аргументы друг друга, не “замалчивали” их — с упорством, достойным лучшего применения, “не удостаивая их даже опровержения, даже простой цитаты” (В. О. Ключевский). И, вступая в дискуссию — отвечали по существу».

Но именно это я и стремился сделать, структурируя спор о норманнах, сводя в систему аргументы, строя систему. Жаль, что Романчук повторяет многие аргументы, на которые уже отвечено – делает выпады, которые отбиты заведомо. А чтобы отвечали по существу, нужно это существо иметь. В других работах Романчука, хотя и спорных, оно есть.

 

 


Похожие статьи

Урманский князь Олег и воинственная Лидия Грот

Рецензия историка О.Л.Губарева на статью Л.П.Грот из второго номера журнала "Исторический формат". Статья посвящена титулу князя Олега. В статье в очередной раз сделана попытка опровергнуть скандинавскую природу имени Олег (Хельги).

Уточнения к Меркулову и «Переформату»

Профессор Л. С. Клейн отмечает массу неточностей в статье кандидата ист. наук В.И. Меркулова на сайте "Переформат" о норманизме, странных для человека, претендующего на статус историка.

В.И. Меркулов и таинственные источники немецких историков XVII в.

Рецензия историка О.Л.Губарева на статью В.И. Меркулова в новом номере журнала «Исторический формат». Статья посвящена сведениям о первом русском князе Рюрике в работе немецкого историка XVII в. Фридриха Хемница.

«Исторический формат» не вписался в формат науки

В связи с выходом нового исторического журнала «Исторический формат», (о чем сообщил сайт Переформат .ру) мы обратились к историку О.Л.Губареву с просьбой прорецензировать те статьи этого журнала, которые близки его профилю.

Комментариев: 326 (смотреть все) (перейти к последнему комментарию)

  • Доброе утро, Лев Самойлович!
    Спасибо, с интересом прочел Ваш комментарий.
    Думаю, каждый из нас вполне внятно изложил свою позицию — так что читатели смогут составить собственное мнение по поводу этой дискуссии.
    Всего доброго!
    С уважением,
    Алексей

  • Обсуждаемая проблема — одна из тех, при решении которых маркеры Y-ДНК способны сказать если не решающее, то очень веское слово. Их анализ позволит количественно определить роль скандинавского и южнобалтийского компонентов в формировании современного населения новгородско-псковского региона, а если протестировать на соответствующие снипы образцы из могильников XI-XIII вв. — то и степень его соотвествия населению в эпоху Руси.Уже сегодня к югу от Балтики выявлены ветви гаплогруппы R1a с очень специфической локализацией, позволяющей уверенно связывать их с восточногерманским (готы, вандалы, ругии) субстратом. Притом есть ветви, зародившиеся в Швеции, но размножившиеся в бассейнах Вислы и Днепра, где в них появились новые мутации. Если их удастся обнаружить в районе Новгорода — Пскова — Костромы, где уже выявлена высокая концентрация предкового для этих ветвей маркера М458, это будет однозначно означать, что их принесла южнобалтийская миграция. Если же будет показано, что присутствуют сугубо скандинавские ветви — вопрос решится в пользу норманнов.
    Еще интереснее определить частоту южнобалтийский и скандинавских маркеров в районе Киева — Чернигова (литописной «Руси в узком смысле»). Если выявится корреляция с Новгородом и Рюгеном — отстаиваемую А. Романчуком версию придется принимать всерьез. Если такой корреляции не окажется — ее можно будет списывать в архив.Отрадно, что появление этих методов привносит в историю элементы точной науки: гипотезы становится возможным не только обсуждать до хрипоты, но и проверять эмпирически.

  • Добрый день, Вячеслав!
    Спасибо за комментарий.
    В отношении специфически южнобалтийских ветвей R1a – это, безусловно, чрезвычайно интересно.
    Но что касается корреляций  — здесь есть нюансы:
    https://www.academia.edu/16821719/
    Всего доброго!
    С уважением,
    Алексей
     

    • Алексей, обратите свой взор на несколько интересных фактов.
      1. Среди протестированных рюриковичей преобладает скандинавский субклад N1c (указывать снипы и прочее не буду)
      2. Среди протестированных «потомков» Шимона Африкановича выдляются Воронцовы-Вельяминовы с явно скандинавским субкладом I1-L1302+

    • Хотелось бы про-комментировать данное замечание ув. А. Романчука:
       
      * «Я так понимаю, В. Носевич предлагает здесь в качестве индикатора те ветви R1a, которые можно связывать с переселившимися из Скандзы готами (насчет вандалов и ругов у нас нет оснований предполагать их выход из Скандзы ).» (c) www.academia.edu/16821719/Романчук_А._А._2015._Suppl._1._К_вопросу_о_семантике_этнонима_væring_værin_varin
       
      А почему нет таких данных в случае ругов и вандалов? Вот, например, пишут:
       
      * С вопросом о вычленении готов и образовании восточногерманского ареала связана проблема первоначальной локализации готов (и возможно, и других восточногерманских племен) и определение характера гото-скандинавских языковых связей. В германистической литературе (филологической, исторической, этнографической и археологической) широко представлена и, по сути дела, почти безраздельно господствует точка зрения, согласно которой восточногерманские племена, и прежде всего готы, первоначально обитали в Скандинавии и что готы, покинув Скандинавию, обосновались в первом столетии до и после н.э. у устья Вислы. Данная точка зрения, восходящая к свидетельству Иордана[30], получила археологическое обоснование в работе Э. Уксеншерны[31], который пытался определить прародину готов в Скандинавии в Вестеръётланде. Археологическая аргументация Э. Уксеншерны была дополнена лингвистической аргументацией Э. Шварцем[32], который именно исконным соседством готов и скандинавских племен объяснял близость готского и скандинавского, дальнейшее вычленение готского из скандинавского и реконструкцию гото-скандинавского праязыка. (c) Э.А. Макаев, Язык древнейших рунических надписей: Лингвистический и историко-филологический анализ. М., 1965.
       
      * Этногенез восточногерманских племен остается предметом дискуссии. Некоторые исследователи считают восточногерманские этносы продуктом смешения уже на континенте южногерманских (западногерманских) колонистов, перешедших через Одер, в местности, где обитали также кельты, и части скандинавов, пришедших туда из-за Балтийского моря. При этом колонисты-герминоны были поглощены преобладавшим скандинавским миграционным этносом как основой формирования новых восточногерманских племен. … В период, предшествовавший распаду северогерманской (древнескандинавской) группы германских племен на северную (собственно сканди- навскую) и восточную («готскую»), существовали только две древнейшие большие племенные группы германцев: северная в Скандинавии и южная на континенте. С отделением восточногерманских племен от скандинавов и их переселением на континент т. н. «южные» германцы оказались представленными уже двумя группами: старой, западной (объединяла ингвеонов, иствеонов и герминонов), и новой, восточной, сложившейся на базе переселенцев из Скандинавии. Как отдельные древнегерманские языки, так и их группы обнаруживают различную степень близости между собой, обусловленную историческими условиями и тенденциями их развития, степенью родства или смешением, контактированием / схождением, происходившим в разные исторические периоды, что устанавливается лингвогеографическими методами (языковые изоглоссы) без точной датировки. Структурные древние особенности готского языка сближают его в первую очередь с древнескандинавским (северным, «материнским») ареалом (о гото-скандинавских изолексах см. раздел 12). Связи готского с языками других восточногерманских племен в виду отсутствия о них непосредственных данных (письменных источников) реконструктивны и во многом остаются неясными, как и сами общевосточногерманские черты. (c) Дубинин, С.И., Готский язык: Учебное пособие / С.И. Дубинин, М.В. Бондаренко, А.Е. Тетеревёнков 2-е изд., доп. Самара: Изд-во «Самарский университет», 2006
       
      Более того, очевидно, что гипотеза С. Николаева может быть пере-интерптирована в том отношение, что язык варягов по именам может быть реконструирован, как специфический восточногерманский диалект, который был в западногермано-скандинавском диалектом ареале:
       
      * После вычленения готов и обособленного развития готского (и других восточногерманских языков) германская языковая общность была представлена двумя ареалами: восточногерманским и западногерманско-скандинавским. Именно на основе языковых особенностей западногерманско-скандинавского ареала и стало складываться то языковое состояние, которое отражено в старших рунических надписях. … Окончание -az, -iz, -uz в им. п. ед. ч. о-, i-, u-основ было общегерманским явлением (общегерм. *dagaz ‘день’, *gastiz ‘чужеземец’, *sunuz ‘сын’). Конечное -z в готском ареале оглушалось, а гласные а и i синкопировались; ср. готск. dags, gasts. В скандинавском и западногерманском ареалах -z > R (явление ротацизма). (c) Э.А. Макаев, Язык древнейших рунических надписей: Лингвистический и историко-филологический анализ. М., 1965.
       
      И, например, учитывая что среди самих восточно-германских племен было имя Ingwaz:
       
      * «Так как Ingwaz, который называется верховным богом у Хаздингов, королевского рода вандалов, встречается в руническом алфавите, то вероятно, что изобретателем рунического письма был вандал.» (c) H. Rosenfeld. Die Inschrift des Helms von Negau. — ZfdA, Bd 86, 1956, H. 4 // цитата из Э.А. Макаев, Язык древнейших рунических надписей: Лингвистический и историко-филологический анализ. М., 1965.
       
      То можно предполагать, что то восточно-германское племя, которое находилось в западногермано-скандинавском ареале и затронутое его инновациями, могло бы иметь в своем антропономиконе имя — Ingwar (Ingwaz -> [ротацизм] Ingwar), которое, как мы все знаем, рассматривалось норманистами как якобы типично скандинавское.
       
      Насчет варяжских имен могу сделать еще одно дополнение. Как отметил анти-норманист А. В. Олейниченко в Песни о Нибелунгах есть имя Астольд:
       
      * Его владелец Астольд ждал на дороге их. Велел он им подать вина в сосудах золотых. От Астольда Кримхильда узнала, что должна Спускаться вдоль Дуная на Маутерн она (c) Авентюра XXII из «Песни о Нибелунгах»
       
      Это явно ближайщая паралель к имени Аскольд.
       
      Также хотелось бы уточнить насчет порогов у Багрянородного. На мой взгляд Вы зря не совмещаете точку зрения Тарасова с этимологиями Максимовича, который рассматривал гидронимы Струкун и Эссупи в качестве имеющих славянскую этимологию. В отношение первого могут быть рассмотрены и такие чешские однокоренные слова, как stříkat, stříkaje, stříkajíc и stříkajíce со значением ‘всплеск, брызг’, близкие к русскому ‘струйка’ (небольшой поток воды). Данные, которые я приводил, вполне позволяют трактовать многие балтийские или балто-славянские гидронимы, как принадлежащие архаичному славянскому диалекту. Топономика Германии и Шлезвига, как и топономика Балкан:
       
      * Кроме того, на Балканах обнаружены спорадические западнобалтийские топонимы. ( Duridanov 1968,1969 (а)). … Duridanov I. Zum Baltoslav. Baltistica. Vilnus. 1968 4; Duridanov I. Südslavisch-Baltische Ubereinstimmengen in Bereiche der Wortbildung. Baltistica. Vilnus. 1969. (c) Алексаха Андрей Григорьевич. Происхождение славян. Прогрессологическая реконструкция // Гуманитарный журнал. Днепропетровск № 1 2012
       
      Вовсе не является обязательно ни балтской, ни балто-славянской. Современные даннные вполне позволяют разбить «чары балтийства».

      • Инал, еще раз добрый день! :)
        я здесь тоже буду краток и остановлюсь лишь на вопросе о порогах.
        1 на мой взгляд, единственно правильный подход к их объяснению — это объяснять как целое, а не по отдельности.
        2 существенным здесь является и внимание не только к вариантам этимологизации конкретного слова, но и к словообразовательным моделям. в условиях близкородственных языков (каким являются позднепраславянские диалекты и балтские), это возможность отличить одно от другого. Кстати, именно Ю. В. Откупщиков предложил подобный подход для выявления балтской гидрониии Поочья.
        3 в целом, именно балтская (или балтоидная) этимология порогов, предложенная Ю. В. Тарасовым, мне кажется более убедительной.

        • Мне кажется, что объяснять пороги нужно так, чтобы этимологии совпадали с собственно обозначениями Константина Багрянородного (включая славянские аналоги). Эссупи, Геландри, Варуфорос и Улворси у Тарасова просто никак не совпадают с обозначениеми, которые даются Багрянородным, несмотря на то, что в случае отдельных композитов он упоминает весьма правдоподобные аналоги, которые он правда не всегда использует (Варуфорос, Улворси).
           
          Потом, проблема в том, что Вы постулируете славяноязычие варягов (вслед за А. Г. Кузьминым) и при этом пороги у Вас — балтские. Это все выглядит очень странно. Не кажется ли лучшим во-первых задействовать славянские этимологии, а во-вторых для объснения ряда балтских слов отсылать к архаизму или древнебалтскому заимствованию (я давал ссылку на Ф. Хинце) в архаичном славянском диалекте и тому, что данные россы включали в себя ассимилированный балтский элемент, отразившиймся как в лексике, так и в антропологии (Санкина). 

        • Да, хотелось бы спросить, чем Вас не устраивает ситуация билингвизма в случае варягов-Руси? Если я прав со своей переинтерпретацией гипотезы С. Николаева, то можно допускать, что росские наименования порогов могут восходить к специфическому восточно-германскому диалекту. В этом плане хотелось бы сослаться на последние исследования в области времени расселения славян в Германии. См.: academia.edu/6858449/Western_Slavs_in_the_6th_and_7th_century
           
          По ним выходит, что в область Макленбург-Померания славяне пришли только во второй половине 7-го века, поэтому можно допускать, что автохтонное население того же Рюгена:
           
          * Продвигаясь на северо-запад, славяне кое-где встретились с остатками германского населения. На основании множества пыльцевых анализов, взятых на ряде поселений региона Хавеля — Шпрее, в которых встречена и славянская, и германская керамика, немецкие исследователи констатировали непрерывность использования пахотных полей от римского времени до раннесредневекового.[568] В Берлине-Марцан на поселении суковско-дзедзицкой культуры раскопками открыт колодец, выстроенный местными германцами, который славяне застали действующим и, немного обновив, стали им пользоваться.[569] Подобная ситуация наблюдается и на острове Рюген. Из 40 пыльцевых анализов, взятых на раннеславянских поселениях, половина показала континуитет земледельческой деятельности и, следовательно, несомненную встречу славянских переселенцев с местными германцами. Об этом же говорит и этноним славян Рюгена — раны (руяне, рушане, руги), который восходит к германским ругиям, упоминаемым еще Тацитом. Контакты славян с германцами фиксируются археологически и в Вагрии, в частности, по материалам Ольденбурга и Бозау.[570] (с) Седов В.В. Славяне: историко-археологическое исследование. / Ин-т археологии Рос. академии наук. — М.: Языки славянской культуры, 2002.
           
          Могло и к 9-му веку сохранять свой родной язык, зная также славянский (и став ‘славянами’ по религии). Приходя в Ладогу из «Внешней Руси» (византийский термин):
           
          * По этим путям уже в VIII в. началось движение арабского серебра; в 60-х гг. VIII в. оно достигает Ладоги, в течение первой половины IX в. начинается регулярное его поступление через Ладогу в земли балтийских славян, на о. Рюген, и затем на протяжении более ста лет поступающее из Руси серебро является основным средством денежного обращения во всей Северной и Северо-Восточной Европе. (с) «Славяне и скандинавы» // общ. ред. канд. филолог. наук Е. А. Мельниковой ; пер. с нем. [Г. С. Лебедева]. — Москва : Прогресс, 1986. — 411 с. : Пер. изд. : Wikinger und Slawen : Zur Fruhgeschichte der Ostseevolker. — Berlin, 1982.
           
          Собратья Рюрика, в отличие от окончательно ославяненного последнего и его группы, могли продолжать вместе с остальными русами «Внешней Руси» владеть своим родным языком. Н.С. Трухачёв в своей работе «Попытка локализации Прибалтийской Руси на основании сообщений современников в западноевропейских и арабских источниках X-XIII вв.» (Древнейшие государства на территории СССР — М., Наука, 1980) убедительно показал связь Руси и Рюгена по письменным источникам и что важно по демографии (см.: http://dgve.csu.ru/download/DGVE_1980_10.djvu).
          В. Ф. Одяков в своей работе «Варяги князя Владимира Святославича: откуда они?» (Древнерусское духовное наследие в Сибири, ГПНТБ СО РАН, 2008), в свою очередь, доказал, что ранние варяги не были скандинавами. Хотя приводимые им балтские этимологии имен мне не кажуться убедительными (здесь куда лучше смотрится моя восточно-германская версия) и вместо постулируемого им прихода варягов из Пруссии, более верной кажется, с учетом исследования Н.С. Трухачёва, их приход из Рюгена (см.: http://polotsk.retropc.org/soderjanie_31.html).
           
          Что думаете об этом?

          • Добрый день, Инал!
            Спасибо за новые соображения!
            что касается того, что я думаю:
            Прежде всего я думаю :), что в ходе обсуждения абсолютно необходимо точно оперировать выводами каждого из исследователей.
            Я уже раз шесть, наверное :), повторил, что варины-вэринги, на мой взгляд (и на взгляд А. Г. Кузьмина, кстати) — это изначально неславянский народ. И что  на Юго-Западе Балтики в целом мы имеем ситуацию, когда славяне сели на мощный субстрат. Для простоты мы именуем его германским — но также ясно, что и германцы здесь имели дело с субстратом (а также кельтским адстратом-суперстратом).
            М Б. Щукин, выводя бастарнов из бассейна Одера-Эльбы, отнес их к т.н. «народам между кельтами и германцами» — и с ним трудно не согласиться (см. цитированные в моей статье (Романчук 2014а) выводы Г. С. Лебедева (2005)).
            Далее, также неоднократно я повторял, что (как и А. Г. Кузьмин, и В. В. Фомин) полагаю миграционный поток с Юго-Запада Балтики в раннем среднековье ПОЛИЭТНИЧНЫМ.
            В нем участвовали и фризы, и, вероятно, какие-то полуассимилированные потомки англов и ютов (см. Адама Бременского об «юддах» и Ютландии как «первой области Дании»), и, возможно, и среди самих южнобалтийских славян еще и к 9-10 веку сохранялись какие-то не до конца ассимилированные группы германцев.
            На эту мысль, в частности, наводит гросс-раденская керамика — имеющая отчетливые германские корни.
            Далее, как уже мы обсуждали, вплоть до Шлезвиг-Голштейна тянется область топонимии, которую В Н. Топоров определял как «балтоидную» (см. и Ю Удольфа).
            Каков ее реальный статус на самом деле — я не вижу сейчас никакой возможности обсуждать. Но явно, что даже если допустить ее праславянский статус (чисто гипотетически, подчеркну; это надо решать отдельно и думать серьезно), как Вы предлагаете, все же она явно и значимо отличается от того, что мы видим в других частях позднепраславянского ареала.
            Таким образом, с наличием этой «балтоидной» топонимии на Юго-Западе Балтики, в исходной ареале миграции варягов и руси, наоборот, прекрасно коррелирует и то, что «росские» названия порогов наилучшим образом этимологизируются именно на балтской почве.
            В целом, как видите, если в ряде вопросов мое понимание ситуации существенно отличается от Вашего, то в данном случае наши позиции достаточно близки.
            Что касается прочих, и существенных нюнсов, то, еще раз повторю, я не вижу никакой возможности обсуждать их вот так, на бегу.
            На форумах истина не рождается. :) А только проходит проверку.

            • К большому сожалению я не лингвист и я не могу вынести вердикт относительно правдободобности предлагемого Вами варианта, но мне не понятно зачем россы Багрянородного давали названия порогам не зная значения слов и просто копируя иноязычную топономику своей родины. Это выглядит странно. 
               
              Мне уже приходилось писать, что в варяжском вопросе лучше не ставить все на одну позицию. Если Вас не устраивает предлагаемый мной вариант, то могу также в качестве альтернативы сослаться на по-сути анти-норманисткое предложение норманиста Горского:
               
              * В главе 9 написанного в середине Х в. трактата Константина Багрянородного «Об управлении империей», целиком посвященной Руси, приведены два перечня названий днепровских порогов. Названия одного из них обозначены автором как звучащие по-русски ( ́Ρωσιστί), другого — по-славянски (Σχλαβηνιστί) [41]. «Русские» названия имеют явные скандинавские корни[42]. Авторы, стремящиеся подчеркнуть видную роль норманнов в формировании древнерусской государственности, на основе «русских» названий порогов делают вывод, что еще в середине Х в. окружавший киевских князей дружинный слой пользовался скандинавским языком или как минимум был двуязычен[43]. Их наиболее непримиримые оппоненты явно исходят из посылки, что признание скандинавского происхождения «русских» названий делает такой вывод единственно возможным, поэтому стараются найти иные этимологии — иранские или славянские[44]. Между тем никто не попытался представить механизм восприятия и обработки информации о топонимике порогов Днепра при создании «De administrando imperio». У автора главы 9 в распоряжении оказалось два разноязычных ряда названий. С определением одного из языков не могло возникнуть вопроса — это был славянский язык, хорошо известный в Византии: на нем говорили южные славяне, входившие и в число подданных империи, и в число ее соседей (в самом тексте «De administrando imperio» обнаруживается знание ряда славянских слов). Сложнее обстояло дело с другим рядом названий. В то время в Византии, разумеется, отсутствовали термины, которыми оперируют по отношению к языку этих наименований современные исследователи, — «скандинавский», «древнескандинавский», «древнешведский»; не мог он быть определен в середине Х века и как язык «варангов» (византийский вариант термина «варяги»), поскольку последнее именование норманнов появляется в византийских источниках много позже. Единственное, что могло быть известно Константину — это то, что данным языком пользуется некая часть тех, кто в Византии именует себя «русью». Насколько значительна была эта часть — определить на основе только данного источника невозможно; с равной долей вероятности можно допустить и 100%, и ничтожно малую долю. Ведь даже если подавляющее большинство «руси» говорило по-славянски, славяноязычные названия порогов не могли быть определены автором как «русские» — поскольку язык, на котором они звучали, был давно известен в Византии как именно славянский. С другой стороны, даже если доля скандинавоязычных представителей руси была бы ничтожно мала, их язык не мог быть обозначен иначе как «русский» — поскольку других вариантов этнонимического определения в распоряжении у автора просто не имелось. Таким образом, сведения главы 9 трактата Константина позволяют лишь утверждать, что определенная часть «руси» пользовалась скандинавским языком. (с) Горский А.А. Русь: От славянского Расселения до Московского царства. М.: Языки славянской культуры, 2004
               
               
              Что же касается славянское архаичной топономики, то мне уже приходилось давать ссылку на работу Дуриданова (в Вашей теме про Дунай), который говорил о западно-балтских, по его мнению, топонимах на территории Балкан. Топономика Шлезвига и Германии уже рассматривалась в качестве славянской и их трактовка в качестве «балтоидной» (Ваш термин) не более чем интерпретация:
               
              *  В самом деле, как отметил еще Топоров, значительная часть топономастики этого региона, населенного сегодня славянскими народностями и обо­значенного в классической работе Траутманна (1948-1956) как славян­ский, могла бы быть заново интерпретирована как балтийская по сво­ ему происхождению в силу точных соответствий, которые были обнаружены в топономастике современной балтийской территории. (c) Балтийские языки. Дини П. У.
               
              Ну, насчет точных соответствий Дини ошибается, поскольку такие же соответствия есть и на Балканах (Дуриданов) и в Верхнем Поднепровье (Бирнбаум). Тем более, как отмечает Дини:
               
              * Витковский (1969, 1970) неоднократно и в разных контекстах под­черкивал, что нет никакого исторического доказательства присутствия балтов к западу от Одера, а археологические данные свидетельствуют скорее о присутствии славян и что, наконец, вышеприведенные топони­мы могут быть объяснены как славянские, германские или в общем индоевропейские. … Что каса­ется материала, собранного в Померании, надо подчеркнуть, что здесь нельзя абстраги­роваться от (попытки предложения) этимона на основании кашубского наследия, как показал Хинце. (c) Балтийские языки. Дини П. У.

              • Inal Gagloev сказал(а): … мне не понятно зачем россы Багрянородного давали названия порогам не зная значения слов и просто копируя иноязычную топономику своей родины.

                Инал,
                признаться, эта фраза изумила меня до чрезвычайности. Я не мог понять логику Ваших рассуждений, приведших Вас к такому пониманию моих слов.
                Однако, если я все же ее правильно реконструировал, то отмечу следующее:
                Субстратная топонимия не существует без субстратного населения.
                Иными словами, речь идет о том, что если мы видим «балтоидную» топонимию на Юго-Западе Балтики — то мы должны предположить и «балтоидный» до-славянский субстрат в этом регионе.
                Субстрат, поясню еще точнее, чтобы не было недопониманий, который встретился здесь пришедшим славянам и был ими ассимилирован — оказав, возможно, влияние и на язык пришельцев.
                А если мы видим, что «росские» названия порогов наилучшим образом этимологизируются на балтской почве, то мы должны признать, что язык «россов» (Багрянородного), давших им эти названия, был в той или иной степени родственен балтским.
                Признание «балтоидного» субстрата на Юго-Западе Балтики позволяет нам предположить, что это и есть объяснение, почему язык «россов» (Багрянородного) оказался, судя по используемым им топонимическим моделям и этимологии самих топонимов, близок балтскому.
                Если, как Вы предлагаете, эта «балтоидная» топонимика Юго-Запада Балтики на деле маркирует какой-то (какие-то) из позднепраславянских диалектов, пусть и более отличный от прочих, то это сильно упрощает ситуацию.
                И, может быть, что и в самом деле это и есть правильное решение проблемы.
                Но, как я уже сказал, я Вашу мысль прекрасно понял, и не вижу никакой возможности решать эту задачу сейчас, на бегу. Здесь надо посидеть и серьезно подумать.
                Так что, думаю, нет и особого смысла повторять мне это в который раз.
                А то это превращается уже в переливание из пустого в порожнее. :)
                Я бы предпочел поставить здесь точку в этом вопросе.
                Если, конечно, не возражаете.
                 
                 

                • Ув. Алексей, я бы тоже рад поставить точку, но проблема в том, что мы вернулись к тому с чего начали. А начал конкретно я с того, что если варяги-Русь были славяноязычны и при этом все пороги имеют балтские этимологии, то это выглядит странным. Даже при субстратном влиянии (ассимиляции, etc) это не кажется реалистическим сценарием, хотя, конечно, тут бы не помешал комментарий лингвиста. В таком случае Вам лучше постулировать принадлежность этих порогов ‘россам’ (в духе предложения Горского) из числа ятвягов, тем более, нам неизвестны в точности взаимоотношения ятвягов и варягов и предпологать включение ятвяжских групп в варяжские вполне возможно. См., также:
                   
                  * На рубеже VII — VIII вв. в начальной точке Янтарного пути — в дельте реки Вислы —возникает торгово-ремесленный пункт Трусо, современник и партнёр фризского Дорестадта и датского Рибе. Населявшие его прусские купцы и воины, согласно отмеченной выше традиции, в жёны берут жительниц Готланда ( Кулаков 1990: 178,179). Полиэтничен и младший аналог Трусо — Кауп, возникший в земле пруссов в начале IX в. ( Кулаков 1989: 98,99). Трусо и Кауп, ориентированные на янтарную торговлю, являются первыми в восточнобалтийском регионе протогородскими центрами, ставшими впоследствии важным фактором движения викингов . Эти центры аккумулировали восточную торговлю, что показано выпадением в земле пруссов самых ранних на Балтике кладов диргемов (Kulakow 1992: 112). Торговые контакты прусских купцов с Востоком с начала VIII века контролировались интернациональной дружиной Янтарного берега. Таким образом, обладавшая глубокими многовековыми связями с населением Восточной Европы торгово-дружинная группировка Янтарного берега начала контакты по Восточному пути минимум на сто лет ранее кровавой зари движения викингов на Западе. Балтийский вариант этого движения характеризовался прежде всего мирными торговыми интересами. Ключом к Восточному пути по Волжскому направлению была Старая Ладога. (c) Кулаков В. И. Балтийский путь движения викингов // STRATUM plus. СПб.–Кишинев–Одесса, 1999. № 5. 
                   
                  * Без сомнений, ятвяги не представляли языкового и культурного единства. В их составе можно предполагать наличие германоязычного компонента (выходцев из Скана динавии и их потомков), балтоязычного (как местных жителей, так и пришлых с Балтийского побережья), а также славяноязычного — керамика многих из упомянуа тых городищ указывает на связи с более южными территориями, в первую очередь с Волынью[76]. В данном случае мы имеем дело в определенном смысле с социальным термином, обозначавшим род занятий: ятвяжская дружинная культура не многим отличалась от культуры варягов или Руси. (c) Кибинь А. С. Ятвяги в Х — XI вв.: «балтское племя» или «береговое братство»? // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana, Выпуск № 2, 2008
                   
                  * Несмотря на тезисы ряда учёных об ассимиляции скандинавов на Cамбии в X–XI вв. (см. выше), следует признать факт наличия глубокого следа в культуре сембов, оставленного благодаря общению с ними обитателей северной европы, многие поколения которых жили на янтарном берегу. … Вслед за M. Германом Хенрик Ловмяньский писал о «норманнских колониях» на берегах балтики и о скорой ассимиляции пришельцев в местной балтской среде (Łowmiański, 1983. S. 22). К сходным выводам приходит и литовский историк Б. Дундулис, который считает, что сeверяне пытались освоить лишь прибрежную зону балтского племенного ареала (Dundulis, 1982. P. 66, 67). (с) В. Кулаков, Неманский янтарный путь в эпоху викингов: научное издание // ГБУК «Калининградский областной музей янтаря», 2012
                   
                  * Балтийская экспедиция ИА РАН изучила на курганном могильнике Кауп 9 подкурганных захоронений, содержавших останки скандинавов IX–X вв. (рис. 2). … План курганного могильника Кауп. Чёрным залиты курганы, раскопанные Балтийской экспедицией ИА РАН в 1980 – 2007 гг. Ограниченная линией врезка в северо-восточном углу плана – участок Kl. Kaup. (с) Малый Кауп: две формы обрядности // Pruthenia, t. VIII, Olsztyn, 2013, с. 127-147.

                • P.S.
                   
                  Да, насчет топонимики. Бирнбаум, как Вы знаете топонимику Верхнего Поднепровья рассматривал в качестве балто-славянской:
                   
                  * В частности, предполагается, что пласт гидронимии Верхнего Поднепровья, выделенный О.Н. Трубачевым и В.Н. Топоровым, может отражать не чисто балтское, а балто-славянское состояние до окончательного разрыва между языковыми группами (Birnbaum, 1973, v. 1, p. 57). Таким образом, исключать Верхнеднепровский регион (во всяком случае его южную часть) из славянской прародины по лингвистическим соображениям нет достаточных оснований. (c) Истоки и вершины восточнославянской цивилизации / Б.Н. Кузык, Ю.В. Яковец; Авт. предисл. Е.Н. Носов. — М.: Институт экономических стратегий, 2008.
                   
                  Но при этом Агеева утверждала, что топономика Новгорода идентична топономике Верхнего Поднепровья:
                   
                  Балтская гидрономия Новгородского-Псковского края — несомненно, местный гидронимический субстрат; язык этой гидрономии был близок языку балтского населения Верхнего Поднепровья, о чем свидетельствует одинаковая передача гидронимов на русский язык и одинаковые лексические основы. (c) цитата из работы Агеевой по Л. Думпе, Дз. Паэгле «Проблема этногенеза и этнической истории балтов в исследова- ниях последних лет (Обзор литературы, изданной в Латвии)», Балто-славянские исследования, 1982-1983
                   
                  Насколько она балтская — это боольшой вопрос, учитывая:
                   
                  * Что касается славяно-балтийских топонимических связей, то обнаруживается большое количество фактов, преимущественно гидронимических, неявно дифференцируемых или не дифференцируемых вовсе по этноязыковой принадлежности. Зачастую трудно или невозможно отделить названия балтийского происхождения от славянских, в первую очередь от архаических, непродуктивных. Эта ситуация обусловлена значительной близостью славянского и балтийского языков в I тыс. н.э. (с) Васильев В. Л. Славянские топонимические древности Новгородской земли. — М. : Рукописные памятники Древней Руси, 2012.

                  • Инал,
                    извините, но это Вы вернулись :) к тому, с чего начали.
                    Я, как мне кажется, достаточно ясно объяснил свою позицию, и противоречия здесь не усматриваю.
                    Еще раз: если исходить из возможности наличия «полуассимилированных» групп на Юго-Западе Балтики, в том числе «балтоидных», то мы и получаем искомое объяснение.
                    Далее, нет необходимости допускать даже их полуассимилированность. Достаточно допустить, что они оказали существенное влияние на местные позднепраславянские диалекты. Которое, в частности, проявилось в усвоении лексики, связанной с именованием рек и пр. , а также характерных гидронимических моделей.
                    Пример на скорую руку: в молдавском языке пожарница — «зверобой», унаследовано от славянского субстрата. Это живое слово, активно используется.
                    представим, что оно будет задействовано в топонимии.
                    В таком случае, если там не будет дополнительных моментов, мы не отличим, молдаване это отметились или славяне.
                    Более близкий пример: молдавские топонимы на -ица реализуют заимствованную славянскую модель. Без учета первого компонента, или если он непрозрачен, мы не можем отличать, славянская это топонимия, или молдавская.
                    Вот так и балтская, или «балтоидная» гидронимическая модель, будучи усвоена носителями того или иного позднепраславянского диалекта Юго-Запада Балтики, вполен успешно могла ими использоваться и распространяться.
                    Надеюсь, все. :)
                     
                     

                    • Ладно, не буду спорить по этому поводу. Насколько это правдободобно пусть решают лингвисты. С уважением.
                       
                      Да, насчет топономики, вот нашел еще кое-что:
                       
                      * Возможность выявления и интерпретации специфических лексических схождений между языком одной из частей славян­ской территории, особенно болгарского, с частью балтийского (в особенности древнепрусского и в целом западнобалтийского), была темой работы С. Б. Бернштейна (Бернштейн 1961) и — в последнее время И. Дуриданова (Дуриданов 19686; 1969; 1970) *. Факты свидетельствуют, видимо, о том, что славянские предшественники болгар и прапруссы населяли в далеком прошлом смежные территории. (c) Бирнбаум X. Праславянский язык: Достижения и проблемы в его реконструкции: Пер. с англ./Вступ. ст. В. А. Дыбо; Общ. ред. В. А. Дыбо и В. К. Журавлева. — М.: Прогресс, 1986

      • Инал, С Праздником!!!
        Продолжаю.
        2) По замечанию Сойера. Оно очень справедливо,при этом, мы как то позабываем, что погребения салтовского круга, в большей степени катакомбные. Мой товарищ Николай Евгеньевич Берлизов, специализирующийся в теме степных захоронениях бронзового и железного веков, весьма критикует употребление термина «камерные» к катакомбным захоронениям степняков, как слишком размытого. Путанница в терминах тут может привести к ложному пониманию ситуации: так Н.В. Анфимов(учитель Н.Е. Берлизова) предлагал называть «камерными»  ямные могилы с подбоем. А вот катакомбный тип погребений алан характеризуется наличием дромоса , коридора(часто длинного и ветвистого, при наличии нескольких погребальных камер), ведущего в погребальную камеру заваленного камнями и землей, для предотвращения проникновения в могилу посторонних [см Д. С. Коробов. Социальная стратификация алан IV-IX вв.Будапешт: Открытое общество, 1999. 54 с, так же описание конструкций салтовских катакомб у Флерова и Аксенова в вышеупомянутых работах ].
        В могильниках салтовского круга мы находим разные технологии обустройства камер. Есть камеры укрепленные лесом, есть камеры выложенные камнем, камеры устланные камышом, есть захоронения в ямах с подбоем  и .т.д… При этом, в Верхне-Салтовском могильнике все типы захоронений перемешаны вместе [см. Хоружая М. В. Захоронения в ямах с подбоем Верхне-Салтовского катакомбного могильника (по материалам раскопок 1984–2012 гг.).//Древности. Харьков. 2013.].
        Катакомбные могилы салтовских алан, как видим,характеризуются уже двумя чертами, отличающими их от скандинавских — 1) катакомбная конструкция,2) практически повсеместное существование обряда «обезвреживание умершего», на котором я подробно останавливался выше. Это весьма большие отличия.

  • Да, спасибо большое!В этот вопрос я пока не вникал, надеюсь, ближе к январю подосвобожусь от других дел и займусь.
    Пока же, сугубо предварительно, могу сказать следующее:

    1 N1c1 – очевидно исходно «финно-угорская» гаплогруппа, и у скандинавов она появилась от финно-угорского субстрата. Причем, судя по тому, что я сейчас на скорую руку посмотрел (Lapallainen et al. 2008: 2, tab.1), частоты N1c1 в Швеции – около 14% (у западных финнов – 41%, у восточных финнов – 71%; карелов – 53%; эстонцев — 34%; латышей – 42%; литовцев – 44%).

    2 Важный, соответственно, вопрос: когда этот финно-угорский субстрат (точнее – именно N1c1, мужская компонента) был усвоен скандинавами? Ю. К. Кузьменко (2011: 205-206) предположил, что уже после эпохи викингов (частота в Исландии, по используемым им данным – 1%; «Не отмечают гаплогруппы N1c на Британских островах и в Нормандии») – и это, как Вы понимаете, существенно.

    3 Еще один важный вопрос: является ли субклада N1c1-L155 у скандинавов нововозникшей, или же она тоже имеет субстратный характер? То есть, действительно ли она скандинавская? И, каково собственно, ее распространение и частоты в Швеции (где именно в Швеции – тоже важно), Финляндии и особенно в Эстонии?
    Принимающиеся здесь в качестве основания для выводов статистические данные уровня «четыре человека в Швеции, один в Финляндии …» вряд ли можно признать статистически значимыми.

    Касательно «особенно Эстонии»: напомню здесь об идее А. Г. Кузьмина по поводу «Руси Олега и Игоря» (см. в статье); замечу, что эта идея пришла в голову А. Г. Кузьмину тогда, когда еще и понятия “гаплогруппа N” не было.

    И, думаю, следует подумать и об Ижоре — последние несколько лет там идут очень интересные находки позднеримского времени (см., в частности, работы О. В. Шарова).Насчет Шимона и Якуна – хочу обратить внимание, что это уже эпоха Ярослава Мудрого. Между тем, скандинавы, согласно выводам А. Г. Кузьмина, «инкорпорируются» в понятие «варяги» с эпохи его отца, Владимира (см. и цитированное в статье наблюдение Т. Н. Джаксон по поводу «Вальдамара Старого»). А Ярослав уже устанавливает весьма тесные связи со свеями: нанимает Эймунда с дружиной, позднее женится на Ингигерд – дочери Олава Шетконунга.
    Ну вот так, вкратце.

    Еще раз спасибо.С уважением,Алексей

    P. S. В предыдущем моем ответе, Вячеславу Носевичу, при коррекции выпала ссылка. Пока ее восстановят, продублирую здесь: https://www.academia.edu/16821719/Да, если вдруг опять в тексте комментария повылезают крокозяблики :) — заранее прошу простить. Так получается, если копировать из ворда. Сейчас попробую через блокнот, но как получится – увидим. :)

  • По несколько другой теме — а именно по новейшим опровержениям и уточнениям со стороны тех археологов, на устаревшие работы которых ссылается В.В.Фомин, да и Вы, я выложил на сайте Генофонд.рф заметку. Посмотрите последние работы В.М.Горюновой (2011) и И.И. Еремеева (2010).

    • Да, Олег, и Вы извините, если что не так. Вашу новую заметку я посмотрел, она, в отличие от рецензии на статью А. Пауля, не производит впечатление скоропалительности. Но, увы, не могу согласиться с ней как в основных выводах, так и в ряде частных.

      Начну с частных, и именно с тезиса об «устарелости» археологических работ, которые я использую. Думаю, если Вы внимательно посмотрите на список литературы в моих статьях, то Вы и сами от этого тезиса откажетесь. Всюду я систематически использую именно новейшие работы. И, в частности, по южнобалтийской керамике я ссылаюсь на более новую, и обобщающую все предыдущие наработки, работу В. М. Горюновой и А. А. Плохова (двух самых крупных специалистов в этом вопросе), нежели Вы рекомендуете. Именно: Горюнова В. М., Плохов А. В. 2011. Контакты населения Приильменья и Поволховья с народами Балтики в IX-X вв. по керамическим материалам. Археологические вести 17, 259-280.

      Несколько страниц в работе (Романчук 2013а) я уделил гипотезе Т. Б. Сениченковой и И. В. Ислановой о мощинско-дьяковских истоках керамики ладожского типа — и вполне внятно показал, почему считаю ее неубедительной. Много внимания я уделил и идее «скандинавского посредничества» в проникновении южнобалтийской керамики на Северо-Запад — и, увы, тоже не считаю ее убедительной. А наличие южнобалтийской керамики в Скандинавии — да, считаю, что связано с сильным (прежде всего торговым) влиянием южнобалтийских славян на Скандинавию. И этот вывод находится в полном соответствии с лингвистическими данными: в шведском языке имеется ряд весьма показательных славянских заимствований, например: «торг», ладья». Принципиальное отличие ситуации с южнобалтийской керамикой на Руси от ситуации с ней же в Скандинавии заключается (не говоря о разнице в масштабах) в том, что на Руси она не привозная — а изготовленная на месте (как показал минералогический анализ — большая часть южнобалтийской керамики Бирки была произведена в другом месте, отнюдь не в Бирке (Херрманн 1986: 369, прим. 39)). То есть, для Руси речь идет именно о переселении значительных групп людей. И, то, что это гончарная керамика, а не лепная — в данном случае, еще раз повторю, не контр-аргумент. «Гончарность» керамики в данном случае не отменяет того факта, что она является этническим индикатором и распространяется, снова подчеркну, в результате переселения значительных групп людей.

      Равно как не может отменить этого факта и то, что эти переселенцы оседали именно или преимущественно в городских центрах. Не думаю также, что это могло помешать (а, скорее — помогло) им оказать очень значительное влияние на словен и кривичей. Наконец, не могу никак согласиться с тезисом о том, что варяги — это исключительно воины и знать. Извините, но этот тезис норманнистской гипотезы представляет собой фикцию. И игнорирует и данные письменных источников, и выводы сторонников южнобалтийской гипотезы. Представляется вполне ясным, что вэринги\варяги — изначально этноним, обозначающий конкретный этнос Юго-Запада Балтики. позже на Руси он был расширен до обозначения сначала в целом жителей Юго-Запада Балтики (а не только вагров), а затем и вообще народов, обитающих в акватории Балтийского моря — включая скандинавов. А еще позже — в целом западноевропейцев. И, когда Вы пишете: «Появление варягов (которые согласно южнобалтийской гипотезе должны быть балтийскими славянами–ваграми) согласно археологии и письменным источникам относится к середине IX в. Именно в середине IX в. присутствие балтийских славян археологически никак не подтверждено, а наличие скандинавов подтверждается. По всем археологическим «доказательствам», если даже принять их вопреки всему сказанному выше, переселение крупных масс балтийских славян должно происходить в X – XI вв., то есть времени близком к появлению на Руси письменности. Однако В.В.Фомин пишет, что вагры были варягами до X в. , а после Х в. варяги — это уже скандинавы» — здесь, извините, до крайности искажены и выводы южнобалтийской гипотезы, и данные источников.

      Варяги не «возникают в середине 9 века» — а в это время начинается новый (подчеркну — новый, но не первый) этап их взаимодействия с кривичами и словенами. И этот факт четко подтверждается и по письменным данным, и по археологическим — в числе которых как раз и раннегончарная керамика. Она начинает проникать в земли словен и кривичей именно с середины 9 века — и в течении всего 10.

      Как же «нет археологических данных о присутствии балтийских славян»? Этот тезис отрицает очевидную реальность — которую Вы и сами перед ним описали. Точно также, вагры не перестали после 10 века быть варягами — равно как термин варяги не стал после 10 века обозначать исключительно скандинавов. Удивительная путаница, и у меня, в очередной раз, возникает впечатление, что Вы очень поспешно, невнимательно и «верхоглядно» даже не читаете мои работы — а просто просматриваете. Извините, если я здесь ошибаюсь. Напоследок пару слов по поводу работы Еремеева (2010) — которую я действительно раньше не видел. Увы, но ее выводы не представляются мне убедительными. Ни в плане отрицания связи решетчатых конструкций в фортификации новгород-псковских земель с Юго-Западом Балтики, ни в плане попыток отыскать им прототипы в колочинских древностях.

      И, в заключение: мне представялются не очень уместными выражения типа «в рамках чисто научной дискуссии их позиция заведомо проигрышная» и «ссылки на археологию, я полагаю, не зря разбросаны по всей работе, а не сгруппированы в одном месте, чтобы затруднить их критику». Скажите, позволил ли я себе хоть раз выражения подобного вида в адрес кого-либо из сторонников норманнистской гипотезы? Думаю, Вы согласитесь, что нет. Наоборот, я всегда без исключения стараюсь представлять свои выводы так, чтобы не навязывать их читателю — предоставляя ему самому принимать решение об их истинности. И мне это кажется наиболее правильным методом осбуждения. Впрочем, опять-таки, решайте сами. Всего доброго. с уважением, Алексей

       

      P. S. В добавок к последнему абзацу: и, когда я пишу, что этноним русь «мог возникнуть» — это отнюдь не значит что «мог возникнуть, а мог и не возникнуть» :) В данном случае я использую не более, чем максимально ненавязчивую форму выражения своего вывода.

      • Алексей, спасибо за ответ. Чтобы поставить точки над «и» просто процитирую В.М.Горюнову из работы за тот же 2011 г., что и в работе, на которую ссылаетесь Вы. Но если там больше обсуждаются конкретные детали разных групп керамики, то здесь в названии статьи говорится о «времени и причинах появления» западнославянской керамики на Руси: «В последнее время в исторической литературе появилась тенденция особое внимание уделять археологическим источникам, и в том числе керамическим материалам, при доказательстве массового переселения западных славян на территорию Северо-Зпадной Руси (Фомин 2005, с. 451-453). Массовость ссылок на все археологически работы, где тем или иным образом упоминаются элементы западнославянской культуры в древностях Новгородчины и Приладожья, создает видимость массового переселения народов юго-западной Балтики, которое по В.В. Фомину, якобы ненароком захватывает какую-то незначительную часть варяжских дружин. При этом данный автор, ссылаясь на А.Г.Кузьмина и устаревшую археологическую литературу, пишет о впечатляющем масштабе распространения керамики фельдбергского и фрезендорфского типов, охватившим «собой обширную территорию восточной Европы. По его мнению, эта керамика в своем распространении доходила до Волги и Гнездова и составляла от 81% до 30% среди других керамических материалов (Фомин,2005,с.452). Надо сказать, что лет 10-30 назад и среди археологов было весьма рапространено представленение о достаточно большом удельном весе западно-славянской керамики в материалах раннегородских центров Северо-Западной Руси. Этот вес зачастую набирался в результате необоснованного зачисления в разряд западных форм не только подражаний, отдаленных реплик, но и неверно реконструированных сосудов… Учитывая вышеописанную ситуацию на юго-западном побережье Балтийского моря, однозначно можно считать, что незначительное число западнославянских сосудов не могло быть предметом торговли и не могло отражать массовый с исход южнобалтийского населения на Северо-Запад Руси с целью основания раннегородских центров Новгорода, Пскова и т.п. Большая часть этих единичных экземпляров связана с разного рода бытовыми случайностями. Но вполне вероятно, что отдельные ремесленники –гончары в составе датских дружин могли появиться в Старой Ладоге и на Рюриковом Городище – явно как зависимый, несвободный контингент…» (Горюнова 2011).

         То есть, если в статье, на которую ссылаетесь Вы, Плохов и Горюнова рассматривают более технические детали, то здесь Горюнова четко отвечает на вопрос о причинах появления западнославянской керамики и дает ответ на вопрос было ли массовое переселение балтийских славян на Русь. Если Вы с ней согласны, так же как я, то и спорить нам не о чем.  

        И тогда керамику из археологических доказательств балтийско-славянской гипотезы (в части массового переселения балтийских славян на Русь, о чем постоянно пишет В.В.Фомин) мы вычеркиваем. Горюнова 2011 — Горюнова В. М. О западнославянских формах керамики в Северной Руси первой половины Х в. (время и причины появления) / Археология и история Пскова и Псковской земли: семинар имени академика В. В. Седова: материалы 56-го заседания, посвященного 130-летию Псковского археологического общества (7-9 апреля 2010 г.) / Ин-т археологии РАН, Гос. ком. Псков. обл. по культуре, Псков. археол. центр, Археол. центр Псков. обл., Псков. музей-заповедник ; [редкол. : П. Г. Гайдуков (отв. ред.) и др.]. — Москва ; Псков : ИА Ран, 2011.

        С уважением Олег

        • < ![endif]-->

          Нет, Олег, я с Вами здесь не согласен. Если Вы все же откроете работу (Горюнова, Плохов 2011), на которую я обратил Ваше внимание, то Вы увидите, что это именно обобщающая и более новая работа, нежели та, которую Вы сейчас цитируете. Она не только технически уточняет многие вещи, но и дает цельную картину — что же было с южнобалтийской керамикой в новгород-псковских землях? И, извините, Вы ее просто неверно поняли. Суть вывода В. М. Горюновой (и А. В. Плохова) в том, что основная масса южнобалтийской керамики в новгород-псковском ареале — это местные типы, возникшие под южнобалийским влиянием. А не привозные вещи — результат торговых контактов. И удельный вес этих местных производных южнобалтийских типов достаточно значителен — 11%. Что и приводит авторов к выводу, что речь должна идти о переселении достаточно значительных групп населения из «больших городищ Бранденбурга и …». Вывод этот представляется мне вполне убедительным.

          Самое существенное здесь, что все эти выводы (и ряд других, не менее интересных и важных для понимания проблемы) В. М. Горюновой и А. В. Плохова я привел, с точными цитатами, еще в работах Романчук 2013, 2013а. повторил — в Романчук 2015. И тем не менее, Вы до сих пор так на них внимания и не обратили. На мой взгляд, это может быть связано не только с подсознательным стремлением увидеть именно то, что хочется увидеть. Но и с «урывочностью» знакомства с проблемой.  

          Полагаю, что действуя таким образом, Вы будете регулярно наступать на одни и те же грабли — когда выводы формулируются при совершенно недостаточном знакомстве с проблемой. Хочу заметить, что ведь я прочел не только эту статью В. М. Горюновой и А. В. Плохова, но и все (или почти все), что они (и не только они) написали на эту тему — начиная с самых ранних статей. В том числе я прочел и статью, которую Вы цитируете. И только составив себе цельное представление о ситуации, я стал формулировать выводы.  

          Всего доброго. С уважением, Алексей.

          • < ![endif]-->

            Алексей, мне и правда уже неудобно, что втянул Вас в эту дискуссию, но согласитесь, что выяснить позиции друг друга небесполезно. Алексей, уважаю Ваше мнение, но согласиться с Вами «что речь должна идти о переселении достаточно значительных групп населения из «больших городищ Бранденбурга и …» не могу. Давайте будем точны в цитатах. В той работе, что Вы мне любезно рекомендовали и которую я внимательно прочел, речь идет только о том, что «разорение и вытеснение с исконных территорий их обитателей привело в течение второй половины этого [IX в] столетия к переселению какой-то части ремесленников, носителей высокотехнологичного процесса изготовления посуды фельдбергского типа, в достаточно удаленные центры, расположенные на торговых магистралях, ведущих далеко на восток» (Горюнова, Плохов 2011: 271).  Между терминами «довольно значительные группы» и «какая-то часть», согласитесь, есть разница и большая. Это никак не противоречит тому, что Горюнова написала в работе от того же 2011г., которую я выше процитировал, написана ли она чуть раньше или чуть позже. Речь и там и там идет о переселении какой-то части южнобалтийских ремесленников на Северо-Запад Руси. Какой части? Вот на этот вопрос и отвечает то количество чисто западнославянской керамики, привезенной или изготовленной на новом месте этими ремесленниками. Оно по уточненным данным очень невелико – см. таблицу В.М.Горюновой. Остальное — местные имитации, а их действительно 11 %, что довольно много. Но это не 80% и не 60; и не 30% о которых пишет В.В.Фомин.  

            Так что Горюнову в этой части я понял правильно. Теперь давайте посмотрим, что пишет на основании археологических «доказательств», к которым он относит и керамику, В.В.Фомин. А пишет он следующее: «переселение на Русь славянских и славяноязычных народов Южной Балтики, действительно вовлекло в свою орбиту некоторое число скандинавов…» (Фомин 2005: 457). «Из одного или из нескольких указанных «русских» районов в Северо-западную Русь прибыл в VIII – IX вв., несомненно в ходе нескольких переселений, весьма пестрый по своему этническому составу колонизационный поток, включавший в себя славянские и славяноязычные народы, о чем говорят славянские названия городов , «срубленных» переселенцами» (Фомин 2001). «Параллельно с заселением Поволховья и Приильменья южнобалтийские славяне активно осваивали земли Псковского региона. Так в резиденции брата Рюрика Трувора, Изборске (Труворовом Городище) основу керамического набора лепных сосудов VIII – IX вв. (более 60%) составляют, резюмировал в 1978 и 1993 г. С.В.Белецкий, «сосуды, находящие себе соответствие в славянских древностях южного побережья Балтийского моря» (Фомин 2013: 138). Позвольте спросить — разве у В.В.Фомина речь идет о том, что войны и разорение привели «к переселению какой-то части ремесленников»? (Горюнова, Плохов 2011). Я вовсе не спорю, что как пишут В.М.Горюнова и А.В.Плохов, какая-то (судя по археологическим находкам, относительно небольшая) часть ремесленников, рабов или свободных, переселилась или была привезена в земли восточных славян. И изготавливаемая ими немногочисленная высококачественная керамика вызвала довольно значительное число имитаций в местной керамике. Кто же с этим спорит?  

            Но дает ли нам это право говорить о переселении, как Вы пишете «достаточно значительных групп населения» (а на деле только одной группы – ремесленников, и судя по находкам не очень значительной), и как пишет Фомин «славянских и славяноязычных народов Южной Балтики» (Sic!). Если вы согласитесь с тем, что пишут Горюнова и Плохов и о чем говорю я, что керамика позволяет говорить всего лишь о переселении какой-то части южнобалтийских славян-ремеслеников, то из «доказательств» переселения «значительных групп» или как у Фомина «колонизационного потока» или «славянских народов» мы керамику Северо-Запада Руси должны вычеркнуть. Тогда и предмета для спора у нас нет. К приходу же военных дружин варягов и русов данное «доказательство» вообще никакого отношения не имеет. Поскольку воины ремеслом в Средние века не занимались. Это был вначале удел женщин и рабов, а потом свободных ремесленников.

            • < ![endif]-->           Олег, дело то ведь в том, что выяснение позиций имеет смысл, когда речь идет о чем-то новом. А здесь я в значительной мере просто еще раз повторяю то, что уже написал раньше — и что Вы могли бы и сами выяснить из моих работ. Касательно южнобалтийской керамики повторю еще раз:  

              1. я всегда предельно точен в цитатах, и если Вы посмотрите на то, что я именно написал, и посмотрите именно на ту страницу, на которую я сослался, Вы это увидите. В том числе и «большие городища Бранденбурга … » :)  

              2. Вы говорите о фельдбергской керамике. Но, В. М. Горюнова и А. В. Плохов именно показали, что фельдбергской керамики в новгород-псковских землях как раз мало. А лидируют фрезендорфская и гросс-раденская, а также торновская керамика — точнее, местные их поизводные и гибриды (например, фрезендорфско-менкендорфские). Кстати, и гросс-раденская (а не только фрезендорфская) керамика происходит с территории, контролируемой рюгенским князьями — с побережья напротив Рюгена, район Шверина. 3 Местные производные (а не подражания — речь идет о развитии южнобалтийских типов на новой почве; да даже если бы и подражания) южнобалтийской керамики составляют 11%. Это очень значительная цифра — нравится Вам это или нет. И такой удельный вес ее мог возникнуть лишь в результате переселения достаточно значительных групп мастеров. Учтите, кстати, что это не высококачественная фельдбергская керамика — а гораздо более скромная. Нет причин для подражания — кроме традиций. И, учтите также и то, что на Юго-Западе Балтики мы выделяем ряд локальных керамических традиций — это четкий симптом того, что они являются этническим индикатором. То, что это именно переселение, и именно групп населения, очень хорошо видно из того, что разные группы южнобалтийских производных тяготеют к разным центрам новгород-псковского ареала. Вы ведь не станете высказывать предположение, что скандинавы возили в Псков лишь торновских мастеров, а в Новгород — только фрезендорфских? Наконец, напомню то, что я писал даже и постом выше: проникновение южнобалтийское раннегончарной керамики — это новый, но не первый этап взаимодействия варяжского заморья и новгород-псковских земель.  

              4. Вы очень неправильно поняли В. В. Фомина, цитируя его проценты. Вы ведь сами цитируете его здесь, и четко пишете, что речь идет и о лепной керамике — т.н. керамике ладожского типа. А ее процент действительно достигает и 60% и более, в Поволховье и Сеперном Приильменье. Я не буду сейчас еще раз повторять то, что уже говорил по поводу КЛТ — можете глянуть сами. Только, надеюсь, при этом обойдетесь без скоропалительных выводов.  

              5. Когда Вы говорите, что Фомин не использовал новейшие работы Горюновой и Плохова, Вам стоило бы иметь в виду, что вышли эти работы все же впритык — не уверен даже, что в 2011 году. Обычная практика — запаздывание минимум на полгода. А дошли, например, до нас — точно значительно позже, уже в 2013 году. Не уверен, что до Липецка — где живет Фомин, — они дошли и сейчас.

              6. Когда Вы пишете » одна группа — ремесленники», Вы опять упускаете из виду мои выводы как целое. Я ведь предложил идею о южнобалтийской СПВ, опираясь отнюдь не на одну лишь керамику. Южнобалтийское влияние очень отчетливо проявляется, например, и в кожевенном производстве. И во многом-многом другом — на что я указывал и повторять здесь не буду. Там 11%, там еще 11%, да в другой сфере пяток — правда, это уже куда больше?   

              7. Вы опять насчет «военных дружин»? Еще раз повторю: стремление ограничить движение варягов на Русь лишь воинскими контингентами не основано ни на чем, кроме Вашего желания. Даже в том отрывке ПВЛ, который Вы любите цитировать, варяги — именно этническое понятие. А этносы не состоят лишь из воинов. Всего доброго. С уважением, Алексей

               

              Да, дайте, пожалуйста, ссылку на это обсуждение в сессии по Вашей последней статье — где Вы пишите об «археологических доказательствах». Мне еще раз повторять все это просто абсолютно некогда. А необходимость такая явно есть.

              • Обязательно и не только дам ссылку, но думаю, что постараюсь, где смогу, это обсуждение привести полностью, и может быть посвящу ему отдельную заметку. Пусть нас рассудят другие и, в частности, неплохо, если это будут В.М.Горюнова и А.В.Плохов. Надеюсь вынести этот вопрос для обсуждения на Чтениях в память Анны Мачинской в Старой Ладоге. О других «археологических доказательствах» типа кожевенных изделий, мы, я надеюсь, на страницах журналов поговорим отдельно. А здесь на этом закончим. С большим уважением и признательностью. Извините, что оторвал от дел, но точки над «и» в вопросе так или иначе ставить надо. Олег

                • Ув. Олег,

                  местные имитации, а их действительно 11 %, что довольно много

                  Почему много? И это не имитации (второй уровень, также представленный не столь уж большим числом артефактов), строго говоря, а местная посуда, имеющая лишь «некоторую часть типологических признаков» своих гипотетических прототипов. Ну было бы их 50%. О чём бы это говорило на рубеже X-XI вв. в Новгороде? Приоритет S-видных горшков, скорее всего, объясняется их большей практичностью, а не фактом местного (что тоже не очевидно) происхождения.
                  Фраза Горюновой про «социально-политический катаклизм», кочующая из работы в работу кажется с 1994 г. странна, поскольку автор не затрудняет себя объяснением, что она сама имеет под этим в виду (то, что это заимствовано у Седова, из обзорной работы, понятно). Да, действительно, в это время (середина IX в.) славянская керамика появляется в Скандинавии, о чём пишет сама Горюнова в других своих работах, но связано ли это напрямую с единичными фрагментами круговых горшков появившихся в Приладожье и Приильменье на полвека с лишком позднее?
                   
                   

              • <Южнобалтийское влияние очень отчетливо проявляется, например, и в кожевенном производстве.>
                 
                И не только в нем:
                 
                * В 1988 г. Носов, констатируя прибытие в VIII в. в центральное Приильменье новой группы славян с развитым земледельческим укладом хозяйства, значительно стимулировавшей социально-экономическую жизнь региона, предположил, что переселенцы могли прийти с территории современного Польского Поморья. В 1990 г. он указал на наличие на Рюриковом городище (в 2 км к югу от Новгорода) хлебных печей конца IX-X вв., сходных с печами Старой Ладоги и городов Южной Балтики, втульчатых двушипных наконечников стрел (более трети из всего числа найденных), связанных с тем же районом, южнобалтийской лепной (IX-X вв.) и гончарной (первая половина X в.) керамики, в целом, на наличие «культурных связей поморских славян и населения истока р. Волхова». (c) В.В. Фомин Варяго-Русский вопрос в историографии // М.: Русская панорама, 2010.
                 
                * Интересной категорией построек Городища являются отдельно стоящие наружные хлебные печи. Наиболее точные аналогии им имеются в Ладоге, а также в памятниках польского Поморья — Гданьске и Щецине. Это еще одно прямое археологическое свидетельство культурных связей поморских славян и населения истока р. Волхова. (c) Носов Е. Н. Новгородское (рюриково) городище // Л. Наука. 1990 г.
                 
                * Деревоземляные укрепления Рюрикова городища являются на территории Древней Руси одними из древнейших сооружений подобного рода и имеют исключительную важность для изучения истории становления традиций древнерусского крепостного строительства. Прямых аналогий им мы пока не знаем, хотя отдельные элементы внутривальных деревянных конструкций известны в валах древнерусских городов Поднепровья, западнославянских городищ территории современной Польши и Германии, в Ютландии (трехстенные срубы ранней части Датского вала) (c) Носов Е.Н. Тридцать лет раскопок Городища: итогии перспективы // У истоков русской государствен-ности: Истор.-археол. сборн.: М-лы междунар. науч.конф. 4—7 окт. 2005 г. — СПб., 2007.
                 
                * Вторым важным вопросом становится проблема происхождения первых киевских оборонительных сооружений. На мой взгляд, наиболее близкими аналогиями укреплениям на Старокиевской горе, безусловно, являются ранние укрепления Новгородского (Рюрикова) городища. На близость этих двух древнейших древнерусских крепостей первым указал Е.Н. Носов в своей работе 2005 г. в сборнике «У истоков русской государственности». … Безусловно, укрепления Новгородского городища предшествуют киевским укреплениям. (c) Михайлов, К.А.  Реконструкция древнейших укреплений Старокиевского городища // Археологія і давня історія України: Зб. наук. пр. — К.: ІА НАН України, 2010. — Вип. 1.

  • Не могу не поделиться здесь еще некоторыми мыслями.1 Существенным подтверждением высказанным в этой работе соображениям о времени возникновения этнонима варяг могут служить, на мой взгляд, достигнутые на сегодняшний день результаты в изучении древнерусского летописания. Процитирую А. А. Гиппиуса: «… понимание нарративного ядра ПВЛ как текста, прослеживавшего раннюю историю Киева и династии Рюриковичей и основанного исключительно на устных источниках (дружинном предании), объединяет в настоящее время работы нескольких исследователей: К. Цукермана, А. Тимберлейка, С. М. Михеева, П. С. Стефановича и наши собственные. Согласие по этим общим вопросам оттеняет специфику отдельных авторских версий концепции, которую можно условно обозначить как «теорию Ядра». … Специфика нашего понимания Ядра во многом определяется тем, что к нему нас привёл не содержательный, но лингвистический анализ ПВЛ, а именно наблюдения над оформлением в ней прямой речи – одного из важнейших структурных компонентов летописного нарратива» (Гиппиус 2012: 51). И, пишет А. А. Гиппиус далее, «по нашей оценке, Ядро (которое мы, вслед за К. Цукерманом, называем Древнейшим сказанием) представляло собой основанный на устном предании очерк истории Русской земли от основания Киева до крещения Владимира; оно включало в себя рассказы о хазарской дани, призвании варягов [выделено мной – А. Р.], завоевании Игорем Киева, походе Олега на Византию, убийстве древлянами Игоря и мщении Ольги, походах Святослава, усобице его сыновей, начале княжения Владимира и его крещении …» (Гиппиус 2012: 54).Таким образом, у нас не остается, думаю, оснований сомневаться в раннем, синхронном описываемым в ПВЛ событиям, возникновении древнерусского этнонима варяг.Гиппиус А. А. 2012. До и после Начального свода: ранняя летописная история Руси как объект текстологической реконструкции. В: Русь в 9-11 вв.: археологическая перспектива, с. 36-63.2 В специально добавленном к данной статье Suppl. (https://www.academia.edu/16821719/) я привел серьезные, как мне кажется, основания (для наглядности я привел там и скан соответствующей страницы этимологического словаря А. Вальде) в пользу того, чтобы считать наиболее правдоподобной этимологией этнонима вэринг ту, которую уже давно предложил А. Г. Кузьмин.Хотел бы к этому добавить еще вот что – о чем сам узнал недавно :). Итак: «Лингвист В. Лаур указывал на возможность происхождения названия реки Варнов от *War(i)ahwo («река [племени] варинов») – названия племени варинов на древнегерманском языке, так же, как и из древнеиндоевропейского корня *ṷor-, *ṷer-, *ṷr-, имевшего значение «вода, дождь, река» (Laur 1979, S. 9, 10). Более подробно этот вопрос освещал Ханс Краэ, приводивший древнеиндийские (var, vari – «вода»), авестийские (var – «дождь»), тохарские (vairi – «озеро») параллели, как и многие другие примеры гидронимов Германии и Европы, произошедших от этого корня: Vara (приток реки Ом, Германия), Varnau (*Varana/Varina, приток реки Бёме, Германия), Warniza (приток Дуная), Variza и Warica (Франция), … (Krahe 1964, S. 38-40)» (Пауль 2015: 202-203).Любопытно, что на самом деле близка к этому и этимология, предложенная М. Фасмером. Он, корректируя свою же более раннюю этимологию, «предложил исходной формой не топоним северогерманского происхождения, а северогерманское название жителей полуострова *vāgwarioz, происходящее, в свою очередь, от древнегерманского *vāgverjar (Vasmer 1934), и означавшее – «живущие у моря, у бухты» (др.-сканд. vāgr – «море, бухта», др.-сакс. wāg – «волна, потоп»)» (Пауль 2015: 84).3 Раз уж речь зашла об А. Пауле, то я не могу не отметить, что резко отрицательно отношусь к тону, который он принял в ответ на рецензию О. Л. Губарева. Полагаю, что подобный тон по определению неприемлем и никак не способствует достижению взаимопонимания.Вместе с тем, вынужден заметить, что и вышеупомянутая рецензия самого О. Л. Губарева вызывает у меня весьма скептическое отношение: https://www.academia.edu/s/420cfea14bИ, я никак не могу сказать, что реакция А. Пауля была уж вовсе ничем не мотивирована.Впрочем, не буду здесь повторять то, что уже говорил в ходе обсуждения на academia.edu – кто захочет, сможет ознакомиться.С уважением, Алексей
     

  • Ув. Алексей Романчук, хотелось дополнить Ваши наработки.
    Во-первых наиболее лучшая этимология этнонима варяг была дана анти-норманисткой Наталией Николаевной Ильиной (Вокач):

    Мысль о норманстве всех варягов вообще была поддержана лингвистическими соображениями: варяги норманны потому, что слово «варяг» — норманское, оно происходит от шведского слова wara=o6eт, присяга через предполагаемую форму waring=воин, принявшей обет[26]. Эта лингвистическая догадка почему-то получает нередко форму доказанной истины. Между тем существуют и другие попытки объяснить нашего загадочного «варяга». Так, Шахматов полагает, что русский «варяг» и греческий «варанг» (βαραγγος) восприняты от переделки аварами имени франков[27], а Гедеонов находит у славян Варяжского моря живое слово германского корня varag, warang=мечник, от которого может быть произведено, грамматически правильно, русское слово «варяг»[28]. Осторожный читатель чувствует себя в праве заключить, что шведское происхождение слова «варяг» вовсе не доказано, тем более, что в северной (скандинавской) письменности соответствующее слово vaeringjar появляется впервые в связи с 1020 годом (сага о Болле Боллисоне) и применяется лишь к норманнам, поступившим в варангский корпус Византии, а в наших летописях мы уже встречаем упоминание о варягах в записях, связанных с IX столетием[29]. Слово «варяг» по своему смыслу означает воина или купца-пирата, приходящего обычно из-за моря, и само по себе не указывает на какое-либо определенное племя. Восточные славяне называли так всех балтийских пиратов — шведов, норвежцев, ободритов (славянское племя), маркоманов-вагиров[30]. В Сказании о Мамаевом побоище (XIV в.) говорится о дунайских варягах в дружине князя Димитрия Ольгердовича[31]. Одна из новейших летописей упоминает о варягах, живших еще до основания Киева на берегах Теплого (т. е. Черного) моря[32]. Свое профессиональное значение слово «варяг» сохранило и в настоящее время: в народном языке Архангельской губернии «варяжей» называют купца-заморца, в Тамбовской губернии «варять» означает заниматься развозной торговлей по селениям, а в Московской губернии «варягом» зовется мелочной «наезжий купец, разнощик»[33]. Помимо профессионального значения, слово «варяжский» имело и значение географическое: Варяжское, т. е. Балтийское море, Варяжское поморье; Ипатьевская летопись упоминает о сербских князьях «с кашуб, от поморья Варяжскаго, от Стараго града за Кгданском»[34]. В Патерике Печерском (XIII в.) сообщается: «Бысть в земле Варяжской князь Африкан»[35]. Поэтому в древности слово «варяг» применялось, между прочим, для обозначения народов, а именно тех, которые жили на Балтийском море и высылали на Русь дружины морских пиратов; так, в XI веке у нас варягами называли всех норманнов[36]. (c) Ильина Н.Н. Изгнание норманнов. Очередная задача русской исторической науки

    Это может быть совмещено с мнением норманиста и известного медиевиста Е. Шинакова:

    Варяги (как и викинги) — термин не этнический, а социально-профессиональный. Русские летописцы лишь ретроспективно применяют его к той этнокультурной и корпаротивно-профессиональной группе, какой была «русь» IX — середины X в. … Впрочем, к русам «руси» IX — середины X в. можно отнести те же положения, что и к варягам и викингам. Среди последних были не только скандинавы, но и, по мнению самих скандинавов, славяне-венды. (с) Шинаков Е.А. Образование Древнерусского государства: сравнительно- исторический аспект. 2-е изд., испр. и доп. М., 2009

    То есть варяги — это германское южно-балтийской (и рюгенское) слово, обозначающее воина, телохранителя, мечника, etc. Для летописца в случае Руси оно означало военнизированные группы, которые были из-за моря и не из территорий сопредельных Русскому государству (Саарема и Пруссия исключаются) т.е. с Запада и Севера Балтийского моря.
    Далее относительно данных Санкиной. Они были пере-интерпретированы и раскритикованы, см.:

    В последнее время краниологические собрания восточных славян пополнились материалами из могильников новгородчины. Авторы, изучавшие их, придерживаются различной интерпретации антропологического облика средневекового насе­ ления северо-западной Руси. С.С.Санкина [1995] подтверждает формирование антропологического типа словен новгородских с участием финно-угор­ ского и балтийского населения. Н.Н.Гончарова [1997] отмечает специфику их антропологического облика и ищет истоки его за пределами расселения словен новгородских. Специфика облика новго­ родских словен выявляется и изучением дискретно- варьирующих признаков черепа [Чеснис, 1990]. В свете всех имеющихся сейчас данных по средневе­ ковому населению Русского Севера нет основания отвергать какую-либо из этих точек зрения. И спе­ цифика исходного физического облика, и процессы смешения в равной мере находят обоснование в антропологических материалах этой территории. Еще В.В.Седов [1952] отметил западные связи словен новгородских. Южное побережье Балтий­ского моря является исходной территорий и для других славянских групп, принимавших участие в колонизации Русского Севера [Алексеева, Федо­ сова, 1992]. (c) Т. И. Алексеева «Восточные славяне. Антропология и этническая история» // М: Научный мир, 2002

    И, если Т.И. Алексеева отвергает наличие в физическом облике ободритов, поморян, полян (польских) и словен новгородских балтской основы (по ее мнению они явно тяготеют к западно-славянским группам Центральной Европы), то С.Л. Санкина, напротив, утверждает, что древнерусские серии Новгородчины и западнославянские серии, принадлежащие ободритам, имеют антропологические особенности, которые характерны для балтов. Причиной столь яркого противоречия, на наш взгляд, может служить различная источниковая база исследователей. В литературе уже отмечался факт наличия в краниологическом материале древнерусской эпохи (а именно он, преимущественно используется антропологами, так как в предшествующий хронологический период в погребальной обрядности доминировало трупосожжение) «весьма неоднородных по антропологическому составу групп населения — наследников культур длинных курганов и сопок, сохраняющих локальные различия даже на уровне отдельных общин или поселенческих центров»[83] . Это заставляет уделять самое пристальное внимание при анализе источников вопросам хронологии. Если обратиться к источниковой базе, используемой С.Л. Санкиной, то становится видно, что для анализа новгородских серий ею был использован краниологический материал XI—XVI вв., когда отличить славянские погребения (потомков как словен, так и носителей культуры псковских длинных курганов) от обрусевшей чуди по обряду или инвентарю уже не удается. В свою очередь, для сравнения с западнославянскими сериями южного побережья Балтийского моря С.Л. Санкина берет только поздние, датируемы XI — XII вв. материалы из Мекленбурга. В это время, несомненно, процессы метисации славян и германцев в данном регионе шли стремительно. Поэтому к выводам, сделанным С.Л. Cанкиной, на наш взгляд, следует относиться осторожно, учитывая хронологические особенности материала. Как же объяснить присутствие балтских черт у населения Новгородской земли, фиксируемое для краниологических серий после XI вв.? Скорее всего, здесь стоит говорить не о прямом воздействии, а лишь о сходстве облика балтов и ранних славян, которое, «возможно основано на древнем родстве»[84]. Таким образом, черты, сближающие новгородцев с балтами достаточно архаичны[85]. Стоит также обратить внимание на тот факт, что к балтской расе относится, современное русское население западного берега Псковского озера[86], то есть население территории, которая в средневековье была населена носителями культуры псковских длинных курганов, но которая была слабо затронута расселением носителей культуры сопок. Отсюда можно сделать вывод, что балтские черты демонстрируют именно культура псковских длинных курганов. Это находит подтверждение и на позднем антропологическом материале: новгородцы XV — начала XVI в., восходящие к словенам, занимают самостоятельное положение и имеют значительные антропологические отличия от сельских жителей новгородской округи XIII—XIV вв., которые сближаются с псковичами[87]. Все вышесказанное дает основания полагать, что балтские черты населения Новгородской земли восходят к культуре псковских длинных курганов. Кроме того, «большинство краниологических серий эпохи бронзы, связанных с южным побережьем Балтийского моря, имеют такие же пропорции, которые характерны для балтов и которые выявляются у северных и восточных славян»[88]. Поэтому возможны и иные пути проникновения балтского антропологического типа на Северо-Запад Руси. (c) Молчанова А.А. Балтийские славяне и северо-западная Русь в раннем средневековье // Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук, Московский педагогический государственный университет, 2007.

    Теперь что касается данных Тарасова. Их можно трактовать по разному. Это может быть и архаичный славянский язык:

    Шмид считал, что древнеевропейская гидронимия распространилась на значительную часть Европы из балтийского региона. Удольф видит первоначальный ареал ее распространения более широким, включая в него и территорию с высокой концентрацией славянских гидронимов. (c) Бирнбаум Х. Славянская прародина: новые гипотезы (с заметками по поводу происхождения индоевропейцев) // Вопросы языкознания. — М., 1988. — № 5.

    Среди приведённых в обоих предшествующих главах примеров вполне могут находиться древние заимствования из балтского и даже балтские реликтовые слова (например, поморянское stabuna), однако, доказать это зачастую будет сложно. (с) Hinze F. Pomoranisch-baltische Entsprechungen im Wortschatz // Zeitschrift für Slavistik, 29, Heft 2, 1984

    Что касается славяно-балтийских топонимических связей, то обнаруживается большое количество фактов, преимущественно гидронимических, неявно дифференцируемых или не дифференцируемых вовсе по этноязыковой принадлежности. Зачастую трудно или невозможно отделить названия балтийского происхождения от славянских, в первую очередь от архаических, непродуктивных. Эта ситуация обусловлена значительной близостью славянского и балтийского языков в I тыс. н.э. (с) Васильев В. Л. Славянские топонимические древности Новгородской земли. — М. : Рукописные памятники Древней Руси, 2012.

    Потом, насчет этимологий варяжских имен. В работе В.Г. Скляренко «Русь і варяги. Історико-етимологічне дослідження» (с грифом НАН Украины), которая была про-рецензирована тремя докторами филологических наук, один из которых чл.-кор. НАН Украины, рассматриваются кельтские, иллирийские и иранские этимологии к варяжским антропонимам. Помимо этого автором указывается на то, что попытка норманистов выдать варяжские имена за исключительно скандинавские, без обращения к непосредственно германской ономастики, не может считаться объективной. Один из критиков работы В.Г. Скляренко — Г. Казакевич, кандидат исторических наук и доцент Киевского национального университета им. Шевченко, в своем обзоре признает, как сильные и слабые, по его мнению, стороны работы В.Г. Скляренко и также указывает на то, что многие варяжские антропонимы имеют германское, не исключительно скандинавское происхождение (цитата переведа через google translate c украинского, поэтому возможны шероховатости):

    Некоторые из вроде кельтских имен, которые приводят А. Кузьмин и В. Скляренко, на самом деле германскими. Это касается, в частности, имен русских послов в Константинополе — Акунъ, Алданъ, Колъ и Веремудъ, которые предлагается выводить от якобы давньокельтських имен Acon (Aconius), Coll, средневекового шотландского имени Aldan, а также от галльского топонима Veremundiacus. На самом деле антропонимы Aldan (от др.-англ. Eald «древний, старый»), Acon и Colе — англосаксонские [3: 2, 65, 141], тогда как имя Veremund (Vermudo) принадлежало германскому королю Кастилии, правивший около 485 года. На англосаксонском материале может быть объяснено имя Дир (антропоним Dyr упоминается в «Книге Судного дня» 1066 года), которое В. Скляренко и А. Кузьмин относят к кельтским. (c) Кельтська теорія походження Русі: критичний огляд // Українознавство

    Кроме того, на мой взгляд, Вы зря не учитываете фактор гетерогенности:

    Без сомнений, ятвяги не представляли языкового и культурного единства. В их составе можно предполагать наличие германоязычного компонента (выходцев из Скана динавии и их потомков), балтоязычного (как местных жителей, так и пришлых с Балтийского побережья), а также славяноязычного — керамика многих из упомянуа тых городищ указывает на связи с более южными территориями, в первую очередь с Волынью[76]. В данном случае мы имеем дело в определенном смысле с социальным термином, обозначавшим род занятий: ятвяжская дружинная культура не многим отличалась от культуры варягов или Руси. (c) Кибинь А. С. Ятвяги в Х — XI вв.: «балтское племя» или «береговое братство»? // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana, Выпуск № 2, 2008

    Как признал, в свою очередь, даже критик В. Г. Скляренко — Г. Казакевич:

    Наличие среди имен русов антропонимов, вероятно, скандинавского, англосаксонского, старофранцузского, иранского, балтского и славянского происхождения указывает на то, что данная группа формировалась из многих этнических источников и была продуктом гетерогенной культуры балтийского региона VIII-Х вв. (c) Кельтська теорія походження Русі: критичний огляд // Українознавство

    Потом кажется совершенно очевидным, что трактовка Шустер-Шевца (влияние пра-лехитского на славянской прародине) резко отличается от трактовки Крысько и прочих критиков древненовгородского-западнославянского родства. Учитывая сегодняшние данные:

    Наименования и обозначения лиц, отложившиеся в архаической славянской топонимии Новгородской земли и утратившиеся в обследуемом регионе к концу XV в., преимущественно удостоверяются средневековой западнославянской (др.-чеш., др.-польск., др.-луж., полаб.- помор.) и «альпославянской» (др.-словен.) письменностью. (c) ВАСИЛЬЕВ ВАЛЕРИИ ЛЕОНИДОВИЧ СЛАВЯНСКИЕ ТОПОНИМИЧЕСКИЕ ДРЕВНОСТИ НОВГОРОДСКОЙ ЗЕМЛИ (ИССЛЕДОВАНИЕ ДЕАНТРОПОНИМНЫХ НАЗВАНИЙ НА ОБЩЕСЛАВЯНСКОМ ФОНЕ) // АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени доктора филологических наук 

    Вполне можно вернутся к идеем Зализянка (до 1993 года), что древне-новгородский это микс западно-славянского и южно-славянского диалекта.

    • Уважаемый Инал,
      спасибо за комментарий.
      Что касается поднятых Вами вопросов и упомянутых работ и выводов исследователей, то я затрагивал их в своих публикациях. Сопоставление сделанных мной выводов и предложенных интерпретаций с Вашими заняло бы слишком много времени, поэтому лучше, наверное, будет, если Вы сами с ними ознакомитесь.
      Скажу лишь, что мое видение этих вопросов значительно отличается от того, что Вы представили в комментарии.
      С уважением,
      Алексей
      P. S. По поводу этимологии этнонима варяги я обощил свои нынешние представления в статье, которая в данный момент находится в печати, но черновик доступен здесь:
      https://www.academia.edu/17946342/
       
       

      • Здравствуйте!
        Ну, например, на Молчанову Вы ссылаетесь только в списках литературы, но её мнение касательно выводов Санкиной никак не обсуждаете. Почему? Вот и Алеексеева не убеждена выводами Санкиной. Что естественно, когда сама Санкина все-таки отыскала для новгородцев аналогичные серии из Южной Балтики:
         
        * Новгородцы большей частью тесно связаны между собой. Из числа финских групп нашлись две близкие населению юго-восточного Прилад ожья и Хрепле. В основном же сближаются с новгородцами различные группы балтов, как правило, более грацильные ятвяги, пруссы и селы. Население Удрая чрезвычайно сходно с массивными балтами. Только две западнославянские серии приблизились к новгородским: висляне Коньске (Которск) и население Нижней Вислы (Хрепле). … Обращает на себя внимание также то, что в антропологическом облике западных славян прослеживаются особенности, сближающие их с грацильными балтами. В данном случае это селы, пруссы и, в очень малой степени, земгалы. Не обнаружилось сколько-нибудь заметного сходства западных славян с ятвягами, но зато оно довольно значительно с пруссами и, вероятно, с куршами. Серия куршей не была включена в анализ из-за крайней фрагментарности. Куршей, как и пруссов, отличают довольно грацильная по сравнению с другими балтами черепная коробка и небольшая ширина орбиты. Теми же особенностями характеризуется и население Восточной Пруссии позднего неолита и бронзы. Возможно, грацильные балты и западные славяне формировались на одной антропологической основе. (c) Санкина С.Л., Этническая история средневекового населения Новгородской земли по данным антропологии, 2000
         
        Мнение Ильиной относительно этнонима варяг я у Вас нигде не обнаружил, Вы только ссылались на Гедеонова, это — да. 
        Ваши работы я читал хорошо и для меня довольно странно, что Вы занесли Шустер-Шевца в один лагерь с Крысько и прочими критиками древненовгородского-западнославянского родства. Шестер-Шевц влияние пра-лехитских диалектов на пра-новгородский на славянской прародине признает, вторые же объясняют особенности как архаизм. На лицо две РАЗНЫЕ интерпретации. Поэтому спокойно можно вернутся к интерпретации Зализняка до 1993 года, как не менее допустимой. А отличия трактовать как факт диалектной конвергенции с не-западно-славянским диалектом.

      • Насчет оправдания иной интерпретации данных Тарасова могу сослаться также на следующую литературу.
         
        Вот, например, критика представлений о том, что гидрономия Верхнего Поднепровья была — балтской:
         
        * Всего в милоградском ареале известно что-то около двадцати «болотных» балтинизмов. Это не мало, если вспомнить замечание О. Н. Мельниковой о, буквально, единичности балтских названий, выявленных В.Н. Топоровым и О.Н. Трубачевым в тех частях Верхнего Поднепровья, где наблюдается концентрация милоградских памятников. Но, с другой стороны, В. А. Жучкевичем справедливо указывалось, что в их работе процент балтских гидронимов неправомерно высок, в том числе за счет безусловно славяних названий типа Сосна или Корытница. По его мнению, в Верхнем Поднепровье имеется всего один небольшой очаг преобладания балтских названий, на Березине, а в бассейне Припяти они вообще единичны. (c) С.Е. Рассадин «Милоградская культура: ареал, хронология, этнос» (Минск: ГНУ «Институт истории НАН Беларуси», 2005)
         
        * Вообще нужно заметить, что чем дальше в глубь времен, тем труднее установить языковую принадлежность топонимов. Если неизвестно или весьма гадательно значение апеллятивов, лежащих в основе топонимов, если очень условна трактовка их фонетических и морфологических особенностей, то это и означает, что языковая отнесенность топонимов не установлена. Положение особенно осложняется тогда, когда в топонимике отложились древнейшие названия генетически родственных языков, в интересующем нас случае языков славянских и балтийских. В. Н. Топоров, на наблюдения которого ссылается Т. Лер-Сплавинский, пишет, что близость древних славянской и балтийской фонологических систем, «как и тот факт, что огромная часть балтийского и славянского корнеслова совпадают, значительно затрудняет выяснение всех следов балтийской топонимики на русских территориях и препятствует во многих случаях установлению сколько-нибудь твердых критериев для различения балтийских и славянских названий»[28]. (c) Ф. П. Филин (Москва). Некоторые проблемы славянского этно- и глоттогенеза., Вопросы языкознания, 1967 (3) [под ref. ’28’ ссылка дана на работу В. Н. Топорова «О балтийских следах в топонимике русских территорий» // Lietuvių kalbotyros klausimai – 1959. – № 2.]
         
        * Как принадлежащий к системе полабско-поморских географических названий модели «crez- / za- + наименование реки (озера)» этноним Zirzipani (973) – вопреки позиции Г. Шаля – теряет свою кажущуюся исключительность, а потому никак не может быть отнесённым – и вновь-таки вразрез с утверждением немецкого исследователя – к числу, по его же определению, «балтийских реликтов между Эльбой и Вислой». Более того, при рассмотрении последних автор полностью обошёл своим молчанием славянский контекст как таковой! (с) Непокупний A. Куршско-полабская топонимическая изголоса Cirspene-Circipene // Baltų onomastikos tyrimai: Aleksandrui Vanagui atminti, Vilnius, 2006
         
        Кроме того данные Тарасова могут быть пере-интерпретированы еще в аспекте этимологий. В своей работе «Росские названия днепровских порогов и топонимика юго-восточной Балтии»  он предложил этимологию росского -форс и -форос, как соответствующую латышскому корню varza, означающему — заводь, что совпадает с обозначением, которое дается лично Константином Багрянородным в отношении топонима Варуфорос «ибо он образует большую заводь».
        Относительно первого корня -вару могут быть даны следующие балтские этимологии:
        * лтш. vairs — больше, vairak — больше, более, vairakums — большинство, vairums — множество, количество, большинство, vairot — множить, умножать, увеличивать.
        * лтш. varu — мощность, лит. varu — сильный.
         
        Что касается росского топонима Улворси, то, как пишет Константин Багрянородный:
         
          
        * Когда они пройдут этот первый порог, то снова, забрав с суши прочих, отплывают и приходят к другому порогу, называемому по-росски Улворси, а по-славянски Островунипрах, что значит «Островок порога». (c) Об управлении империей
         
        Как показал Тарасов [ул] скорее всего связано с литовским и латышским [uola], что означает «скала», «утес», «масса камней». В свою очередь, утес — это, то, что остро возвышается над уровнем, поверхностью чего-нибудь т.e. собственно остров. Итого, улворси — каменистая заводь или заводь с островом.

  • По поводу замечаний ув. Л. Клейна о том, что «норманизма» в мире — нет, я бы на Вашем месте ув. Алексей Ромачук дал бы ссылку на вышедшую в 1993 году в издательстве Oxford University Press в 1993 году книгу Н.В. Рязановского A History of Russia (5 edition) в который последовательно критиковались норманисткие построения:
    * На последовательно антинорманистских позициях стояли В.А. Рязановский и его сыновья – А.В. и Н.В. Рязановские. В.А. Рязановский подверг основательной критике взгляды современных ему норманистов, уделив основное внимание трудам В.А. Мошина[1]. … Если статья А.В. Рязановского, как и его диссертация, известна узкому кругу специалистов, то труды Н.В. Рязановского имеют весьма широкую аудиторию. Не являясь специалистом в области средневековой русской истории, он дал последовательную критику основных норманнистских построений в своей обобщающей «Истории России»[4], которая неоднократно впоследствии переиздавалась[5]. … [4] Riasanovsky N.V. A History of Russia. N.Y., 1963; Idem. A History of Russia. New York; Oxford, 1993 и др. (c) Пузанов В.В. Образование Древнерусского государства в восточноевропейской историографии: учебное пособие // Ижевск Издательство «Удмуртский университет», 2012
    Кстати, насчет генетических данных. Мне кажется наиболее вероятна версия С.С. Алексашина (СОВРЕМЕННЫЕ ГЕНОГЕОГРАФИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ РОДОСЛОВНОЙ РЮРИКОВИЧЕЙ ПОСРЕДСТВОМ ГЕНЕТИЧЕСКОГО МАРКЕРА Y-ХРОМОСОМЫ). В рамках его версии ребенок от измены с Олавом должен был бы быть носителем гаплогруппы типичной для рода Инглингов который ведет свое происхождение от шведской Упссалы. Генеолог Волков доказал, что наибольшая концентрация N1c именно в Уппсале:
    «К этому следует добавить, что согласно базе http://www.yhrd.org 12-маркерные гаплотипы 14-23-14-11-11-13-11-12-10-14-14-16, сходные с гаплотипами Рюриковичей N1c1, чаще всего встречается в районе Уппсалы, столицы древнего шведского королевства.» (c) Волков Владимир Геннадьевич. Все ли рюриковичи происходят от одного предка?
    Относительно того, что «гаплогруппу N1c1 имеют также потомки Рюриковичей, которые происходят от другого сына Ярослава Мудрого, Святослава Ярославовича (Пузына и Масальский) [23].», то здесь лежит та типичная ошибка, что возведение себя в генеалогических списках к тому или иному предку еще не ознчает, что именно к нему он в действительности восходит. Алексашин, ссылаясь на Мачинского, подчеркивал «нелепость генеалогических списоков». Что касается датировок, то не малым количеством популяционных генетиков отмечалось, что и определение возраста поколения (20 лет или 25 лет или 30 лет), а также скорости мутаций — это проблема, которую нельзя решать грубо и прямолинейно, поэтому датировка Рюриковичей R1a1 L260 спокойно возможна в разбросе от 1000 до 800 лет назад. И что особенно примечательно R1a1 L260 относяться к M458.
    Насчет археологии. Михайлов К. А. в своей статье пишет:
    * По поводу происхождения этого характерного обряда можно сказать не много. Погребения, по конструкции напоминающие датские камеры с гробооищем, известны у германцев и датируются VI—VIII вв. Некоторые исследователи связывают их появление у скандинавов с франкским влиянием. (c) Южноскандинавские черты в погребальном обряде Плакунского могильника
    И как пишет Петрухин:
    * С открытием (с 1976 г.) в Гнёздове камерных дружинных гробниц, аналогичных погребениям Киевского некрополя и Черниговщины, о связи Гнёздова с Киевом можно говорить уверенней: видимо, дружина, собиравшая полюдье, останавливалась здесь. (с) В. Я. Петрухин, Т. А. Пушкина К предыстории Древнерусского города // История СССР, №4, М.-Л., 1979
    Однако известно что:
    * Дружинные могилы Киева и Чернигова полностью идентичны соответствующим в Великой Моравии. (c) Достал Б. Некоторые общие проблемы археологии Древней Руси и Великой Моравии // Древняя Русь и славяне. М. 1978
    С уважением.

    • Прощу прощения перед читателями и лично дезавуирую свое последнее замечание относительно работы Б. Достал. Там нет такого утверждения, я признаю, что не-критически «повелся» на статью историка С. Цветкова, который утверждал об этом.

    • Да, насчет среднего возраста поколения подкреплю свои слова. Это проблема кратко обсуждается тут:
      *&nbsp;Mendez et al. [9] assumed that modern human had a paternal generation time ranging from 20 to 40 years, the upper band of which is even larger than the mean life expectancy of Cameroon men. The generation time is actually a key parameter in paternal lineage dating, as male mutation rates have been shown to increase with increasing generation time [5]. Rather than the range of approximately 20 to 40 years, Fenner has proposed a male generation length of 31 to 32 years through cross-cultural estimation [17]. (c) Chuan-Chao Wang, M Thomas P Gilbert, Li Jin and Hui Li «Evaluating the Y chromosomal timescale in human demographic and lineage dating» // Investigative Genetics (2014)
      То есть некоторые генетики берут датировку от 20 до 40 лет, другие предлагают 31 или 32, учитывая кросс-культурные данные. При использование генеалогических скоростей и возраста поколения 32 года Рюриковичи с R1a1 L260 вполне датируются в 1000 лет. Вот при 25 лет уже — нет, но такой возраст поколения не принимают все генетики.

  • УважаемыйИнал,
    спасибо за Ваши комментарии.
    Вместе с тем, у меня сейчас нет никакой возможности обсуждать Ваши предложения — но и позиция моя по этому поводу существенно отличается.
    Поэтому, могу лишь повторить рекомендацию прочесть (или перечесть) мои работы — в первую очередь (Романчук 2013а) и (Романчук 2014а). Впрочем, как и выше представленную — котрую мы сейчас обсуждаем.
    Думаю, там Вы обнаружите как ответы на многие (если не все) Ваши вопросы, так и те, существенные, отличия моей позиции, о которых я упомянул.
    С уважением,
    Алексей
     

  • Ув. Алексей, я читал обе упомянутые статьи. Проблема не в том, что это не возможно. Проблема в другом. Варяжский вопрос — это такое поле в котором много мин и не всегда знаешь какая может сработать против тебя. Мне кажется адекватный анти-норманисткий исследователь не должен ставить все на одну позицию, лучше ставить сразу на несколько. 
     
    Скажем объяснять почему в Бертинских анналах послы названы — свионами можно по разному. И потому, что у Адама Бременского это скорее этно-географический термин («существует множество свинонских народов» + сама Свиония возле африканских имантопод Солина и Рифейских гор, входящих в Европейскую Сарматию Птолемея) и может быть обозначением выходцев из Ладоги или даже Новгорода. Или потому, что в числе послов были финны (подобны Искусеви и Каницар в ПВЛ), чьё самоназвание суоми могли по созвучию — свиоми/свионы принять за свионов. Или потому что… etc etc etc. Я могу придумать мнооого вариантов. Например, Разяновский предложил следующий:
     
    * А.В. Рязановский посвятил критике норманнской теории свою диссертацию «Норманнская теория происхождения Русского государства: Критический анализ». К сожалению, она не была опубликована[2]. Из опубликованных работ следует отметить статью, посвященную «русскому посольству» Бертинских анналов, в которой критиковались построения норманистов. Исследователь вел речь о необходимости устанавливать этническую принадлежность не послов, как делали норманисты, а государства, отправившего посольство. По мнению А.В. Рязановского, послы были отправлены из Киева «каганом росов» (киевским князем). Таким образом, послы – этнические шведы, находились на службе славянского государства[3]. … [3] Riasanovsky A.V. The Embassy of 838 Revisited; some Comments in Connection with “Normanist” Source on Early Russian History // Jahrbiicher fur Geschichte Osteuropas: NeueFolge. 1962. Bd 10. Hf. 1. S. 1–12 (c) (c) Пузанов В.В. Образование Древнерусского государства в восточноевропейской историографии: учебное пособие // Ижевск Издательство «Удмуртский университет», 2012
     
    Если бы я писал монографию по Варяжскому вопросу я бы не позволил себе останавливаться только на одной версии. Я бы проработал такую кучу вариантов, чтобы не дать оппонентам никаких шансов на пере-интерпретацию.
     
    Тоже самое относительно аргумента ХЛГУ (Письмо Шехтера). Можно объяснять тем, что имя Олега от иранского Халег, как сделал Скляренко, а можно отсылать к тому, что из-за иноязычных информантов оно претерпело изменение и передалось в трансформированном национальном оформлении, тем более что, например, в ряде латинских источниках аланы упоминаются, как Halani, так и к имени Олег могла прибавиться лишняя буква. 
     
    И etc etc etc. И поэтому то, что Вы останавливаетесь только на своих и только по-сути на одних версиях вносит в Ваши работы такой анти-фактор, как отсутствие систематического исследования. 

  • Да, насчет идеи о народах между кельтами и германцами, то она мне тоже не кажется — перспективной. К чему создовать суррогаты? Ошибка Кузьмина в его излишней «кельто-центричности» и под народами между кельтами и германцами он явно не подразумевал германцев.
     
    Но это ошибка, которую можно пере-интерпретировать с учетом современных знаний, а именно если понимать под этим смешанные кельто-германские группы типичные для Южной Балтики:
     
    * Регион, в котором помещают авторы античности лугиев[5], является полиэтничным, и современные исследователи находят в нем германский, иранский, кельтский и славянский компонент. Более того, недавние археологические открытия и последовавшие за ними антропологические реконструкции неожиданно показали, что часть насельников этой об­ласти относится к средиземноморскому антропологическому типу[6], что, без сомнения, усложняет наше видение этнической истории Восточной Европы. Этническая же принадлежность отдельных племен и племенных групп во многих случаях остается объектом непрекращающихся споров, причем прямые свидетельства ранних историков во многих случаях не являются решающими для ее установления. В связи с этим следует отме­тить несколько моментов, касающихся этнической принадлежности пле­мен, населяющих восточные пределы Germania. Во-первых, уже авторам древности было известно об этнической и лингвистической неоднород­ности этого региона. Во-вторых, как авторы античности, так и современные исследователи убедительно говорят и об этнически смешанных, в первую очередь — кельто-германских племенах и племенных союзах, к примеру — о кимврах и тевтонах[8]. Не вызывает сомнений то, что установление уровня или степени этого смешения остается задачей невыполнимой, а наличие кельтских по происхождению антропонимов, естественно, не делает их носителей людьми, для которых какой-то диалект «древнекельт­ского» был родным. … Именно такого мне­ния придерживалась целая плеяда исследователей, полагавших, что под лугиями надо понимать этнически гетерогенный племенной союз, в ко­торый входили и германцы-вандалы, но во главе которого стояли имен­но кельты[20]. Отвлекаясь от этнического компонента этой проблемы, что представляется вполне оправданным в связи с характером источников[21], следует сразу же отметить, что причины кельтской языковой атрибуции лугиев достаточно прозрачны. Исследования археологов ассоциируют лугиев с территориями, на которых распространена пшеворская архе­ологическая культура, и наличие в ней «кельтского» компонента прини­мается большинством исследователей[22]. (c) Фалилеев А. И. К лингвистической принадлежности этнонима лугии // GAUDEAMUS IGITUR: Сборник статей к 60-летию A.B. Подосинова / Под ред. Т.Н. Джаксон, И.Г. Коноваловой, Г.Р. Цецхладзе., Институт всеобщей истории РАН, 2010

  • Не хочу быть невежливой, но г-н Романчук подтверждает мои наблюдения: ни один антинорманист не знаком толком ни с лингвистикой, ни даже с древнерусским языком. После пассажей типа «Форма варязи, обычная в русских летописях наряду с варягы, представляет собой еще один, и крайне важный, аспект проблемы.» — дальше можно не читать.
    Я рада за г-на Романчука, что он что-то слышал про палатализацию согласных. Только, раз уж он решил пощеголять лингвистикой, то не худо бы знать, что «варязи» — это именительный падеж мн.ч. от слова «варяг», а «варягы» — либо винительный, либо творительный. И никакого «аспекта проблемы» это не представляет. Это азы древнерусской грамматики, которым студентов учат на 1-м курсе.

  • Уважаемая г-жа Епиферова,
    мне очень приятно, что Вы (цитирую) «не хотите быть невежливой» :).
    К сожалению, Вы, на мой взгляд, уже проявили не только невежливость, но и невнимательность.
    Если Вы озаботились бы прочесть мою статью хоть на абзац ниже, Вы увидели бы там следующее предложение: «варязи – одно из немногих древнерусских существительных (и определительных местоимений), которые во множественном числе (Именительном падеже), демонстрируют в этой позиции рефлексы второй палатализации: друзии – ‘другие’ (ср. укр. друг — друзi), этноним корлязи – и, как будто все. Нормальной являлась модель: нога – ноги, рука – руки».
    Именно в этом, в контексте других фактов, которые я излагаю ниже, я и усматриваю интересный вопрос — составляющий, действительно, «еще один аспект проблемы» :) возникновения этнонима варяг.
    Если Вы, опираясь на Ваши познания в древнерусском языке и вообще лингвистике,
    хотите высказать по этому вопросу какие-то конструктивные замечания — буду очень рад.
     
     

    • Алексей Романчук сказал(а): Уважаемая г-жа Епиферова, мне очень приятно, что Вы (цитирую) «не хотите быть невежливой» :). К сожалению, Вы, на мой взгляд, уже проявили не только невежливость, но и невнимательность. Если Вы озаботились бы прочесть мою статью хоть на абзац ниже, Вы увидели бы там следующее предложение: «варязи – одно из немногих древнерусских существительных (и определительных местоимений), которые во множественном числе (Именительном падеже), демонстрируют в этой позиции рефлексы второй палатализации: друзии – ‘другие’ (ср. укр. друг — друзi), этноним корлязи – и, как будто все. Нормальной являлась модель: нога – ноги, рука – руки». Именно в этом, в контексте других фактов, которые я излагаю ниже, я и усматриваю интересный вопрос — составляющий, действительно, «еще один аспект проблемы» :) возникновения этнонима варяг. Если Вы, опираясь на Ваши познания в древнерусском языке и вообще лингвистике, хотите высказать по этому вопросу какие-то конструктивные замечания — буду очень рад.    

      Вопиющее невежество. Рука, нога — это кагбэ другой род / другое склонение. Я уже не говорю о том, что вы и в древнерусских окончаниях женского рода плохо разбираетесь.

      • Уважаемый Бегемот Котов, :)
        я смотрю, градус вежливости неуклонно повышается. :)
        В таком тоне очень удобно ссориться. А вот вести научную дискуссию таким образом — на мой взгляд, попросту невозможно.
        Что касается Вашего замечания, то вынужден повторить: если Вы все же озаботитесь посмотреть на соответствующее место в статье, то увидите, что там речь идет о формах единственного и множественного числа: нога — ноги.
        Вы хотели бы видеть пример, соответствующий и по роду?
        Пожалуйста, Вы можете глянуть на др.-рус. город.
        Для удобства читателей приведу ссылку из ПВЛ: «и суть городи ихъ и до сего дне»http://litopys.org.ua/ipatlet/ipat01.htm
        Но вообще, мне кажется, в ответе г-же Епиферовой я достаточно четко выразил то, что считаю сутью вопроса — который, на мой взгляд, действительно представляет значительный интерес.
        И, полагаю, интересно и продуктивно было бы услышать конструктивные замечания именно по сути вопроса.
        Хотя, разумеется, я буду очень признателен и вообще за указания на те или иные мои погрешности.
        Однако хотелось бы, во-первых, чтобы речь шла о действительных погрешностях.
        И, во-вторых, каковы бы ни были эти погрешности, полагаю, что все мы, без исключения, приходя на этот форум, брали на себя обязательство быть предельно вежливыми со своими собеседниками.
        Ну, и не скрою, хотя я ничего не имею ни против Кота Бегемота :) , ни даже против Воланда, но мне было бы гораздо удобнее общаться с человеком, который также, как и я, обладает фамилией и именем.

        • Ваши очередные «аргументы» показывают лишь то, что вы ничего не понимаете в древнерусском склонении и исторической грамматике русского языка. И дело здесь не в каких-то научных тонкостях, а в матчасти на уровне первого курса филфака (вам бы за такое на экзамене просто поставили двойку). Исконные древнерусские формы именительного падежа множественного числа женского рода, из которых развились ноги, руки, это ногы, рукы. Здесь, конечно, никакой палатализации произойти не могло. В то же время исконным окончанием именительного падежа множественного числа мужского рода является -и. Перед этим окончанием наблюдаем результаты второй палатализации.
          Окончание именительного падежа множественного числа женского рода -ы и окончание именительного падежа множественного числа мужского рода -и два исторически абсолютно разных окончания.
          Позднейшие преобразования склонения, в том числе выравнивания основ и окончаний по аналогии, другое дело, к нашей «проблеме» неотносящиеся.

          • Уважаемый Аноним, :)
            большое спасибо за разъяснения!
            Это действительно моя ошибка, и я ее учту.
            Таким образом, форма варязи не может рассматриваться как аргумент в пользу раннего возникновения этнонима варяг (хотя, вместе с тем, полагаю, что здесь есть над чем подумать — но это уже потом).
            Однако, должен также отметить, что это, на мой взгляд, не влияет на другие аргументы, которые я привел в пользу именно раннего возникновения этнонима варяг.
             

  • Хотела подробно разъяснить Вам, почему Ваше обвинение в невнимательности несостоятельно и что не так с якобы не прочитанным мною абзацем, но вижу, Вам уже объяснили без меня. Я бы всё-таки рекомендовала Вам ознакомиться с древнерусской грамматикой (я серьёзно, без всякой иронии). В дополнение к том, что сказал Вам Кот Бегемот, поясню, что в современном русском запрещены твёрдые «кы, гы, хы», а в раннедревнерусском (и в праславянском) было наоборот, запрещены именно мягкие «ки, ги, хи». Поэтому и слова «ноги» в древнерусском не было, а были «нозе» в и.п. мн.ч. И в украинском это как раз унаследовано от древней эпохи, а в русском «ноги, руки, боги» и пр. — поздняя инновация (где-то с XV в.).
    Наш заяц тоже раньше был не заяц, а заек. По-болгарски до сих пор мн.ч. «зайци», а ед. ч. «заек». Но в болгарском другая фишка — там вообще «ы» пропало.

    • Мария Елифёрова сказал(а): Хотела подробно разъяснить Вам, почему Ваше обвинение в невнимательности несостоятельно и что не так с якобы не прочитанным мною абзацем, но вижу, Вам уже объяснили без меня. Я бы всё-таки рекомендовала Вам ознакомиться с древнерусской грамматикой (я серьёзно, без всякой иронии). В дополнение к том, что сказал Вам Кот Бегемот, поясню, что в современном русском запрещены твёрдые «кы, гы, хы», а в раннедревнерусском (и в праславянском) было наоборот, запрещены именно мягкие «ки, ги, хи». Поэтому и слова «ноги» в древнерусском не было, а были «нозе» в и.п. мн.ч. И в украинском это как раз унаследовано от древней эпохи, а в русском «ноги, руки, боги» и пр. — поздняя инновация (где-то с XV в.). Наш заяц тоже раньше был не заяц, а заек. По-болгарски до сих пор мн.ч. «зайци», а ед. ч. «заек». Но в болгарском другая фишка — там вообще «ы» пропало.

      А теперь Вы все путаете :) В (ранне)древнерусском в множественном числе была форма ногы. Нозе — это двойственное число.

    • Поэтому и слова «ноги» в древнерусском не было, а были «нозе» в и.п. мн.ч.

      В Npl стандартном древнерусском было ногы, в древненовгородском — ногѣ. Нозѣ — это Ndu. 

      а в русском «ноги, руки, боги» и пр. — поздняя инновация (где-то с XV в.).

      Формы типа боги могли быть получены из севернорусских говоров, где они, в свою очередь, из древненовгородских форм типа Npl боги ~ богѣ. В этом случае это не инновация, а глубокий архаизм (в древненовгородском не прошла вторая палатализация).

      Наш заяц тоже раньше был не заяц, а заек. По-болгарски до сих пор мн.ч. «зайци», а ед. ч. «заек». 

      Български етимологичен речник считает болгарское зàек и македонское заjак вторичными аналогическими образованиями. Все остальные славянские языки указывают на то, что это слово не избежало третьей палатализации (как и положено словам на *-in-K-).

  • Уважаемые S T, Бегемот Котов, М. Елиферова и другие участники обсуждения,
    во-первых, еще раз спасибо за Ваши замечания и разъяснения!
    Во-вторых, мне все же не хотелось бы «выплескивать ребенка» :)
    Поэтому, я попытался взглянуть на высказанные мной ранее по этому вопросу соображения с учетом Ваших замечаний. И модифицировать свое предложение.
    Представлю здесь переработанную соответствующую часть текста, и бы бы очень признателен, если Вы выскажете свои советы и замечания.
    Итак:
    «Форма множественного числа, варязи, используемая в русских летописях, представляет собой еще один, и крайне важный, аспект проблемы.
    Дело в том, что варяг, колбяг, буряг, шеляг, стяг традиционно рассматриваются как более поздние заимствования из германских (скандинавских) языков.
    Вышеперечисленные заимствования не подпали, в отличие от витязь, князь, колодязь, пенязь, склязь (стьлязь, щлязь; то же, что шеляг) под действие т. н. «третьей (прогрессивной) палатализации».
    Однако, появление формы варязи представляет собой проявление другой, т.н. «второй палатализации».
    Традиционно признается, что вторая палатализация предшествовала третьей. Но есть и точки зрения, полагающие их синхронными процессами, или отдающие хронологический приоритет третьей палатализации.
    В частности, на основании изучения новгород-псковского диалекта А. А. Зализняк пришел к выводу, что при объяснении полученных им результатов «наиболее прямолинейная гипотеза состоит в том, что прогрессивная палатализация: а) предшествовала второй регрессивной …» (Зализняк 2004: 47).
    Но в любом случае, если говорить о времени этих событий, то наиболее, пожалуй, общепринятая датировка второй и третьей палатализации – VI-IX века н. э. (Шевельов 2002: 77). Или: «обе названные палатализации прошли за короткий промежуток времени, самое позднее с V по X века, и рефлексы их совпадали прежде всего по этой причине» (Чекман 1979: 100). По мнению В. Н. Чекмана, «обе эти палатации не разделены во времени, а осуществлялись либо параллельно, либо одна за другой» (Чекман 1979: 106).
    Чем определяется эта датировка?
    Как писал тот же В. Н. Чекман: «Вопрос о времени возникновения позиционной мягкости (палатализованности) согласных является одним из самых важных в исторической фонетике праславянского языка. Ранее был сделан вывод, что сам факт осуществления первой палатации свидетельствует об отсутствии позиционной палатализованности перед гласными переднего ряда в праславянском того периода» (Чекман 1979: 96).
    И, далее: «анализ результатов третьей «палатализации» приводит к выводу, что особенности ее проявления в восточнославянских говорах могут объясняться появлением в них к этому времени палатализованных согласных» (Чекман 1979: 111).В целом же, «позиционная палатализация согласных перед гласными переднего ряда распространялась в праславянских диалектах в течение второй половины I тысячелетия н. э.» (Чекман 1979: 112).
    Иными словами, появление (и широкое употребление) формы варязи по всей видимости, свидетельствует, что термин варяг возник в восточнославянских диалектах еще до того, как соответствующие согласные в них стали способны к позиционной палатализованности.
    То есть, если мои рассуждения здесь верны – по крайней мере, до конца I тысячелетия н. э.
    Для уточнения этого обратимся также к вопросу о времени т.н. перехода сочетаний кы, гы, хы в ки, ги, хи в древнерусском.
    Согласно А. А. Зализняку, «материал берестяных грамот указывает на то, что переход кы,гы, хы в ки, ги, хи начинается в др.-новг. диалекте практически лишь с XIV в. Между тем в южнорусском диалекте он начался не позднее XII в.» (Зализняк 2004: 91).  По выводу же Ю. О. Шевелева, «в киевских текстах это отмечается с конца первой четверти XII в.» (Шевельов 2002: 299).
    Однако, здесь еще существеннее другое.
    Именно, уже в XI веке написание ки отмечается в южнорусских текстах в заимствованиях из других языков, хоть и редко – например, в слове финики (Шевельов 2002: 300; Зализняк 2004: 91). Несмотря на редкость, факт этот представляется весьма значимым – поскольку свидетельствует о принципиальной возможности такого рода. И тем более, что слово варязи, по всей видимости, как раз и представляет собой адаптацию иноязычного заимствования.
    Разумеется, здесь надо иметь в виду не только потенциальную возможность – но и предпочтительность, удобство\неудобство той или иной модели для носителей соответствующего диалекта.
    Последнее тем более существенно, что в украинском языке даже новейшие заимствования при склонении демонстрируют модель второй палатализации: аптека – аптецi, унiвермаг – унiвермазi (сообщение И. В. Горофянюк). Тогда как в современном русском языке произошло т. н. выравнивание, и «большинство форм склонения и спряжения, образовавшихся по II палатализации заднеязычных, было вытеснено»: др.-рус. руце – русск. руке, и т. д. (Дыбо 2004: 91-92).
    Однако, как отмечает А. А. Зализняк, слова варяг, колбяг, буряг, стяг относятся к числу «воспринятых несомненно в первую очередь новг.-пск. диалектом» (Зализняк 2004: 47).Если же мы посмотрим на новгород-псковский диалект, то увидим следующее.
    Именно, говоря о причинах запоздания перехода кы, гы, хы в ки, ги, хи в этом диалекте, А. А. Зализняк пишет: «Это запоздание прозрачным образом связано с отсутствием эффекта второй палатализации. В других диалектах в силу второй палатализации сочетания ки, ги, хи отсутствовали (если не считать иноязычных имен), что способствовало занятию этих пустых клеток системы прежними кы, гы, хы. В древненовгородском диалекте, напротив, сохранялись старые ки, ги, хи, т.е. соответствующие клетки не были пустыми. По-видимому, переход кы, гы, хы в ки, ги, хи совершался здесь в основном лишь под влиянием соседних диалектов, и потому с запозданием и непоследовательно» (Зализняк 2004: 91).
    Действительно, «важнейшая особенность древнего новг.-пск. диалекта состоит в том, что в нем отсутствует эффект второй регрессивной палатализации заднеязычных; точнее, *k, *g, *x в позиции перед ě и i здесь лишь смягчены (т. е. дали [kʹ], [gʹ], [xʹ]), но не перешли в свистящие» (Зализняк 2004: 44). Имела место «фонологизация (причем довольно ранняя) мягких к., г., х.: … в др.-новг. диалекте возможны сочетания согласных [kʹ], [gʹ], [xʹ] с последующими передними гласными [ê], [е], [и], не встречающиеся (если не считать книжных заимствований) в наддиалектном древнерусском» (Зализняк 2004: 38).
    То есть, невзирая на запоздалость перехода кы, гы, хы в ки, ги, хи в новгород-псковском диалекте, слова типа варяг, колбяг, стяг в новгород-псковском диалекте могли задолго до этого перехода принимать во множественном числе формы варяги, колбяги, стяги (даю здесь уже в современном написании).
    Что и подтверждается находкой берестяной грамоты (датируется концом XII – первой четвертью XIII века), где мы видим «…<-ҍ> в И. мн. муж. у существительных (колобѧгҍ …» (Зализняк 2004: 442-443).
    Далее, если говорить о т.н. третьей палатализации, то, согласно А. А. Зализняку, «имеющиеся данные в принципе не исключают предположения о том, что в др.-новг. диалекте эффекта прогрессивной палатализации для *g не было» (Зализняк 2004: 47).
    В свою очередь, Ю. Шевелев считал, что именно формы склязь и стлязь – характеризуют киево-полесский регион. Форма шеляг, щьляг же — для него чуждая (Шевельов 2002: 83).
    Надо отметить, что М. Фасмер полагал шеляг, щьляг заимствованным через польское посредство (Фасмер 1987: 427). И, примечательно, именно шеляг мы видим в контексте сообщений летописей о хазарской дани с радимичей и вятичей (которых, напомню, летопись выводила как раз «от ляхов»).
    Иными словами, можно предположить, что и по этой причине, принимая во внимание диалектные различия позднепраславянского периода, отсутствие следов третьей палатализации в варяг, колбяг, буряг, стяг — не следует рассматривать как свидетельство чрезмерно позднего их заимствования. А то, что форма варязи демонстрирует проявление второй палатализации – как раз именно такое предположение и подтверждает.
    Таким образом, обобщая: форма варязи, по всей видимости, тоже свидетельствует о все же достаточно раннем возникновении термина варяг – слишком раннем, полагаю, чтобы удовлетворять гипотезе Е. А. Мельниковой.»
     

    • Не по теме Вашего комментария ув. А. Романчук, но я думаю Вам эта информация будет интересна и полезна:
       
      * С одной стороны, трудно согласиться с утверждением исследователя, что, «с позиции стороннего наблюдателя, усматривающего в облике Руси X в. приемущественно скандинавские черты, именно норманны олицетворяли собой эту страну» [3. С. 161], поскольку у Лиудпранда (Habet quippe ab aquilone Hungarios, Pizenacos, Chazaros, Rusios quos alio nos nomine Nordmannos apellamus…) уточнение относиться не только к руссам, но и ко всем перечисленным выше народам («… коих мы называем нордманнами, [пользуясь] по отношению к разным [народам] разными именами»). Более того, в другом месте того же труда Лиудпранд заявляет следующее: «Ведь на немецком (lingua Teutonum) языке nord означает север, a man – человек: поэтому-то северных людей и можно назвать норманнами. [4.V, 15] (перевод А. В. Назаренко в [5. C. 291]. (c) Т. Н. Джаксон «Норвежский конунг Олав Трюггвасон — апостол русских?: Источниковедческие заметки» // Славяноведение. 2000. № 4.
       
      * При Иоанне замечается особенное сближение Угрии с Сербией, которой первая склонна была помочь в деле ее освобождения. Сербская княжна была выдана замуж за мадьярского Арпадовича. На северо-западе, таким образом, к концу правления Иоанна образовалась новая тревожная для Византии сила в виде сблизившихся Угрии и Сербии. Военные экспедиции Иоанна против них были весьма успешны, но не имели ясного (definite) результата. Анонимный панегирист Иоанна, однако, восхваляет его военные успехи на Балканах в следующих напыщенных словах: “Сколь славны ваши военные походы против европейских народов. Он [Иоанн] разбил далматинцев, внушил ужас скифам и норманнам, всем народам, живущим, в палатках и неорганизованным. Он окрасил Дунай, также как и многие быстро текущие реки, кровью.”[123] … До последнего времени никто не использовал этот источник. В число скифов и норманнов панегирист включил печенегов и другие северные народы, нападавшие на Византию. (c) Васильев А. А. История Византийской империи. — Т. 2: Время от крестовых походов до падения Константинополя (1081—1453). / Пер. с англ. А. Г. Грушевой. — СПб.: Алетейя, 2000.

        • Всегда не за что! :)
           
          Да, в соседней теме набросал еще немного информации, которая возможно (хотя могу ошибаться и может быть Вы знаете об этом) будет также Вам интересна, см. генофонд.рф/?page_id=6654&cpage=1#comment-2266

          • Всегда спасибо! :)
            Посмотрел также Ваш пост в соседней ветке – а заодно и прочие. Еще раз спасибо. :)
            Но сейчас могу только очень коротко прокомментировать это обсуждение.
            1 Насчет руотси – вполне согласен с М. Котовским, что это очень раннее заимствование из какого-то и.-е. языка (и даже более раннее, чем он предполагает – поскольку не ограничивается прибалтийско-финскими языками (см. цит. работу О. Н. Трубачева)). С норманнистскими гипотезами оно, на мой взгляд, плохо согласуется.
            Вообще же,  я рассматривал этот вопрос в (Романчук 2013а: 107-114), и, честно говоря, не вижу необходимости что-либо добавлять. Разве что то, что работа Г. Ф. Ковалева мне тоже знакома, но я не стал ее касаться, во-первых, потому, что и так не укладывался в объем. А во-вторых, потому, что для проблемы руотси так, как я ее там ставлю, гипотеза Г. Ф. Ковалева имеет, на мой взгляд, второстепенное значение.
            Потому что главное, что я попытался показать: это действительно и сегодня нерешенная проблема, и ее нужно решать.
            К сожалению, как справедливо выразился А. В. Назаренко, сторонники норманнистских гипотез в этом вопросе (как и многих других)  в основном «пребывают в летаргической убежденности», что «все ясно».
            И при этом они зачастую попросту напрочь закрывают глаза на факты и возражения, которые мешают им в такой убежденности пребывать.
            Это, на мой взгляд, касается и высказанных мной в (Романчук 2013а: 107-114) соображений.
            И, признаться, мне удивительно здесь еще и то, что отказываясь рассматривать «неудобные» для них работы антинорманнистов, многие норманнисты зато охотно  «возражают» различным «вьюношам увлеченным» (хотя и им, конечно, надо возражать) от антинорманнизма – сводя антинорманистские гипотезы к этим представителям фолькхистори.
            Конечно, это, может, и очень удобно для «опровержения антинорманнизма» – но какой в этом научный смысл?
            Да и, в итоге, как мне кажется, часто получается нечто, что балансирует на грани (а периодически и переходит ее) той же фолькхистори – но уже норманнистской.
            Чем норманнистская фолькхистори лучше антинорманнистской – лично мне непонятно.
            2 Относительно прочих вопросов, затронутых в этом обсуждении – тоже не вижу необходимости что-то добавлять. Поскольку говорил раньше, и не вижу, чтобы мои замечания были учтены.
            3 Но отдельно все же скажу пару слов по поводу одного примера из этого обсуждения, когда сторонники норманнистских гипотез игнорируют хорошо известные им возражения. Это касается этимологии имени Олег.
            Уже в своей работе (Романчук 2013) я акцентировал внимание на двух моментах:
            А) том, что из результатов Е. А. Мельниковой следует, что имя Хельги – появляется у данов, по всей видимости, от англо-ютского субстрата Юго-Запада Балтики, и изначально имеет очень узкое и характерное распространение – именно на Юго-Западе Балтики. Когда и как оно распространяется шире (и насколько шире) в скандинавском мире – нужно выяснять, и здесь «саги о древних временах» – отнюдь не лучшее подспорье, и источник, безусловно, требующий к себе очень осторожного отношения.
            Б) том, что из результатов С. Л. Николаева следует, что исходной возможной формой для Олег должна была быть Элиг – а отнюдь не Хельги.
            С этим можно не соглашаться, но безусловно, что если сторонники норманнистских гипотез все же хотят доказать возникновение Олег от Хельги – им нужно сначала учесть эти возражения, и ответить на них. Хоть как-то.
            А тактика «умолчания» — выглядит очень странно. И «фолькхисторично». :)
            P. S. Кстати, в связи с формой Элиг представляет интерес, как мне кажется, следующий момент, адресующий нас к древнефризскому – то есть, в конечном итоге снова к Юго-Западу Балтики:
            «Древнефриз. h  … в начальной позиции перед всеми гласными … выступает в качестве гуттурального фрикативного согласного (придыхание) … О его фонетическом значении как слабого придыхания свидетельствуют случаи очень часто имеющего место выпадения h в рассматриваемом положении. Так, наряду с … half «половина», herne «угол» —  соответственно alf, erne» (Жлуктенко, Двухжилов 1984: 43).Надо полагать, это верно и для дрфриз. helich «святой» (Жлуктенко, Двухжилов 1984: 30).
            При этом любопытно также, что в дрфриз. текстах  “часто вместо ch пишется g» (Жлуктенко, Двухжилов 1984: 44). А с другой стороны, «наряду со знаком g употреблялись также сочетания gh, ch, например,  thing\thingh\thinch «дело, вещь»” (Жлуктенко, Двухжилов 1984: 40).
            Укажу здесь, однако, что это все я пока очень предварительно для себя отметил. И, в частности, пока не проверял, как в скандинавских языках обстоит дело с начальным h в соответствующей позиции. Но, думаю, разобраться в этом вопросе можно будет как раз гораздо быстрее и лучше, если выскажутся специалисты в германских языках.

            • В целом согласен, в том числе и в плане «тактики умолчания»: ссылку на статью С.Л.Николаева и я приводил несколькими постами выше и Вы в соседней ветке. В ответ — молчание.. 

            • А) том, что из результатов Е. А. Мельниковой следует, что имя Хельги – появляется у данов, по всей видимости, от англо-ютского субстрата Юго-Запада Балтики, и изначально имеет очень узкое и характерное распространение – именно на Юго-Западе Балтики. Когда и как оно распространяется шире (и насколько шире) в скандинавском мире – нужно выяснять

              Скажите, а зачем это выяснять? В ПВЛ есть порядка по-моему 90 имен князей, воевод, княгинь и послов… И все — русь.Возьмите сейчас 90 случайных русских: там будут Вовы, Саши, Андреи, Лёши, Сережи и т.д. Наиболее популярные и по 2 раза будут. Так?У какого народа в именослове его языка такие форманты продуктивны? -ы/-и, -муд, -берн, тур-, -леб/лев, свень-, рог-, -стѣнъ, -фаст, -брид, игг-/инг-, -арь
              У славян, может у балтийских славян? или может у алан? у финнов? ) Какая разница когда и какое имя появилось. Все эти форманты в князьях и послах есть в сканд языке
               -i, -mund, -björn,Þór-, -læifr, svæin-, ragn-/rögn-, -stæin, -fast/-föst, -freðr, ing-, -arrи только в нём. Играться с отдельными именами имея ВЫБОРКУ с её СТАТИСТИСКОЙ, это как играться с одним образцом в генет. выборке популяции что ли)саши-леши-вовы саг:
              Þorsteinn, Þórður, Þorkell, Þórir, Björn, Grímur, Þorbjörn (2), Helgi, Þorgeir, Þórarinn
              Вот взяли вы 90 норманнов.. Будут там встречаться эти имена в большинстве? Если норманны, то должны.
              7 из 10 саш-леш-вов есть в именах послов с отличной фонетической точностью, причем Турберн 2 раза ) Ка и должно быть по статистике.Ну поистине смешно на фоне таких соответствий читать нагромождение слов по типу этого: «появляется у данов, по всей видимости, от англо-ютского субстрата Юго-Запада Балтики»

            • исходной возможной формой для Олег должна была быть Элиг – а отнюдь не Хельги.

              А чем лингвистически слабо классическое Хельги -> Ольгъ? Неужели здесь настолько вопиющая лингвистическая нелепость, что следует это пересмотреть в пользу некоего «Элиг»? Разве это очень популярное имя у скандов (если вообще есть!). А с Ольгой тогда что? Не от популярного Хельга, а от некоей «Элига»? 

              • Уважаемый Мстислав,Большое спасибо за вопросы, замечания и обсуждение.В отношении Ваших вопросов могу отметить следующее.Прежде всего: возможно, я ошибаюсь, но у меня сложилось впечатление, что Вы не очень внимательно прочитали статью, которую мы обсуждаем.В том числе, когда Вы пишете об антропонимических формантах: «Какая разница когда и какое имя появилось. Все эти форманты в князьях и послах есть в сканд языке», Вы, видимо, не обратили внимание на один из ключевых моих тезисов – который я даже вынес в заглавие второй главы: «Германское – не значит обязательно скандинавское».Вы совершенно справедливо указываете, что нужно работать именно с выборкой. Более того, структура антропонимикона – гораздо более доказательный аргумент, чем просто перечень имен.Но, в следующей главе я как раз писал: «… во-первых, хочу напомнить, что А. Г. Кузьмин, возражая против скандинавского происхождения «варяжских имен», краеугольным камнем своей позиции обозначал то, что в самой Скандинавии эти имена (те из них, которые там все же обнаруживаются) редки и сами нуждаются в объяснении. И что большинству этих имен мы видим ближайшие, значительно более распространенные и более ранние параллели в континентально-германской и кельтской среде». А чуть далее продолжил: «если обратиться к базам данных по скандинавскому именослову (Petersen 2001; Мельникова 2004), то, насколько я могу судить, степень его пересечения с варяжскими именами Древней Руси крайне незначительна. И даже в тех случаях, когда такие пересечения обнаруживаются, речь часто идет об именах, редких в самой Скандинавии и обнаруживающих широкие и более ранние общегерманские параллели».Я не стал это развивать в статье и ограничился ссылкой на работы Е. А. Мельниковой и Л. Петерсен (уточню, что я пользовался работой Л. Петерсен все же 2007 года).Но давайте действительно посмотрим на таблицы частотности мужских имен  в рунических надписях по работе Л. Петерсен.Итак, начнем со шведских имен. Они тем более любопытны, что одним из ключевых для норманнистских гипотез служит тезис: «на Русь двигались в основном шведские викинги». Что ж, вот наиболее частые мужские имена шведских рунических надписей:
                «Tabell 1. De 72 vanligaste mansnamnen i hela materialet.
                Svæinn 147 +11
                Biôrn 118 + 5
                Þórstæinn 90 + 1
                UlfR 75 + 6
                Anundr/Ônundr 63 + 3
                ÞóriR/ÞúriR 57 + 2
                Gunnarr 56 +2
                Þórbiôrn 56 +2
                ÓlafR/-læifR 52 + 7
                Øystæinn 52 12
                Ás-/Æsbiôrn 49 2
                Halfdan 46 –
                Kætill 44 –
                An(d)svarr/Ansurr/Assurr/Ôssurr 43 3
                Tóki/Túki/Týki 41 1
                Þórkæ(ti)ll 39 4
                Þórðr 33 2
                Ásgautr 31 1
                ÓfæigR 31 1
                Stæinn 29 12
                Øy(vi)ndr 29 3
                Guðmundr 28 –
                Holmstæinn 28 –
                Karl 28 –
                Ás-/Æskæll 27 –
                Frøystæinn 27 –
                Ingifastr 27 –
                Gunni 26 1
                Iôrundr 26 2
                Sibbi 26 –
                Þórgísl/-gils 26 –
                Holmfastr 25 3
                Ingialdr 25 –
                HolmgæiRR 24 4
                ÞórgæiRR 24 2
                Tófi/Túfi 23 3
                Tosti 23 –
                Full(h)ugi 22 2
                Hákon 22 –
                Þórgautr 22 4
                Víbiôrn 22 –
                Ás-/ÆsgæiRR 20 2
                Hælgi 20
                Sigfastr 20 –
                Sigstæinn 20 –
                Sigviðr 20 –
                Ásmundr 19 1
                Ígull 19 –
                Sigbiôrn 19 5
                Fasti 18 –
                FastulfR 17 –
                Gísl 17 –
                Guðfastr 17 –
                HæmingR 17 –
                Ingvarr 17 –
                Þegn/Þiagn 17 –
                Þialfi 17 –
                VíkingR 17 –
                Andvéttr 16 1
                Ar(i)n-/Ær(i)nmundr 16 –
                GæiRbiôrn 16 –
                Svarthôfði 16 –
                Þórfastr 16 –
                Vífastr 16 –
                Áli el. Alli 15 –
                Brúni 15 –
                Iarl 15 –
                Ill(h)ugi 15 2
                Ió(h)an/Ión 15 –
                Kári 15 –
                Kætilbiôrn 15 –
                SigræifR 15 + 4»
                (Petersen 2007: 272-273, tab. 1).
                А вот топ-лист датских мужских имен:
                «Tabell 3. De 29 vanligaste mansnamnen i det danska materialet.
                Tóki/Túki/Týki 22 + 1
                Svæinn 14 –
                Ás-/Æsbiôrn 12 –
                Tófi/Túfi 11 + 1
                Assurr/Ôssurr 9 –
                Þórkæll 8 + 2
                Ásgautr 7 –
                BróðiR 7 –
                Þórgautr 7 3
                Þórgísl/-gils 7 –
                Þórstæinn 7 –
                UlfR 7 1
                Ás-/Æskæll 6 –
                Sassurr/Sôssurr 6 –
                Tómi/Túmi/Tummi 6 –
                Tosti 6 –
                Þórðr 6 –
                ÞóriR/ÞúriR 6 –
                Ás-/ÆsgæiRR 5 –
                Bófi 5 –
                Guðmundr 5 –
                Kætill 5 –
                Gunnarr 4 1
                GunnulfR 4 –
                Óðinkárr 4 –
                Tóli/Túli 4 –
                ÞólfR 4 –
                ÞórgæiRR 4».
                Совпадает ли структура шведского и датского рунического антропонимикона со структурой антропонимикона руси Рюрика, Трувора и Синеуса? Или руси Олега и Игоря?
                На мой взгляд – радикально нет.
                И имя Хельги, как видите, в шведском топ-листе не только не попадает в десятку самых популярных, но даже наоборот — его можно отнести к числу аутсайдеров. А имя Ингвар  – уступает по частоте и ему.
                В датском же топ-листе нет ни Хельги, ни Ингвара.
                Ну, а Рюрика, как и Трувора (оставим уж в стороне Синеуса), вообще нет ни в шведском, ни в датском топ-листах.
                Вы можете также глянуть еще таб. 16 (стр. 284), где указаны частоты вторых компонентов скандинавских рунических композитных имен, и увидите, что “-varr (?)” – тоже аутсайдер (всего 6 имен), а резко лидируют -ульф (52 имени) и -бьорн (51 имя).
                На этом фоне, как мне кажется, как раз безусловно справедливо поставить вопрос: а не являются ли сами эти имена  (Хельги, Ингвар, Рюрик, Трувор) в скандинавском именослове – результатом влияния извне? В том числе из той самой «англо-ютской» среды Юго-Запада Балтики, о которой было упомянуто в статье?
                Тем более, что для старшерунических надписей, как я опять-таки упоминал в статье, отмечается очень заметное западногерманское влияние.
                Напомню то, что я говорил в статье в той же третьей главе:
                «… я хотел бы здесь еще кое-что добавить – предлагая к обсуждению.
                А именно, обратить внимание на тот факт, что прослеживается очень сильное западногерманское влияние на ономастикон старших рунических надписей. Как отмечал достаточно давно один из крупнейших специалистов по этой проблеме, Э. А. Макаев (сегодня в западной науке наблюдается ренессанс интереса к его работе; в конце 90-х она была переведена на английский язык), «… большое значение рунической ономастики в значительной мере обусловлено тем обстоятельством, что известный ее слой находит себе соответствие в более или менее хорошо засвидетельствованных западногерманских именах собственных, но в то же время не имеет ясных параллелей в древнескандинавской ономастике» (Макаев 2002: 69).
                По подсчетам К. Марстрандера, речь шла о 23% имен, находящих объяснение в скандинавском, и 56% — в западногерманском. Более поздние находки старшерунических надписей, известные Э. А. Макаеву к моменту публикации его монографии, подтверждали эту закономерность.
                Поэтому, писал Э. А. Макаев, «… не приходится отрицать, что всё же существует известный разрыв между определенным слоем рунических имён собственных и древнескандинавскими именами и что данный слой получает наиболее убедительное объяснение лишь в том случае, если допустить значительное западногерманское влияние» (Макаев 2002: 72)».
                И, в свете вышеизложенного, не менее справедливым мне кажется еще другой вопрос: почему мы должны предполагать скандинавское (даже точнее — шведское и\или датское) посредничество для попадания имен типа Рюрик, Трувор, Олег, Игорь и прочих варяжских в именослов руси? И даже имен типа Турберн?
                Здесь все же напомню еще раз уже цитированный мной вывод С. Л. Николаева:  в «… составе «варяжских» имен выделяется основная группа, отражающая фонетику ранее не известного науке раннесредневекового восточно-северогерманского диалекта… Фонетика этого языка по ряду признаков заметно отличается от фонетики древнедатского, древнешведского и древнесеверного (древненорвежского и древнеисландского) языков. Отделение… от прасеверогерманского предпочтительно отнести к V—VI вв.» (Николаев 2012: 402).
                Особо здесь также отмечу, что и «V—VI вв.» — это вовсе не та дата, которая могла бы удовлетворить норманнистским гипотезам.
                Еще раз скажу: Вы можете не соглашаться с этими выводами С. Л. Николаева (как и насчет Элига), но необходимость учитывать их, и реагировать на них – это то, на чем стоит наука. И, как мне кажется, это не должны быть, по Вашему же выражению, «импровизации на ходу».
                Ладно, спать хочется. :)
                Еще раз спасибо.
                P. S.
                И, все же извините, но у меня всегда вызывает недоумение появление в обсуждении выражений вроде «Ну поистине смешно на фоне таких соответствий читать нагромождение слов по типу этого…».
                Я не думаю, что Вы сможете в моих работах, или комментариях на этом форуме (равно как и в любом другом месте) найти что-то похожее в адрес норманнистов.
                Равно как не могу не отметить, что, обнаруживая в работах тех или иных норманнистов какие-то ошибки (и даже грубые ошибки), я никогда не позволял себе ни уничижительных комментариев по поводу этих ошибок, ни тем более широковещательных и резких обобщений в адрес норманнистов в целом.
                Думаю, и Вы, как и я — на самом деле хотим именно разобраться в этой проблеме. И, как Вы могли видеть, я всегда легко и охотно готов признать ту или иную свою ошибку — если мне на нее укажут.
                 

                • Берем Ваши частоты. Например топ-20:
                  Svæinn 147 +11Biôrn 118 + 5Þórstæinn 90 + 1UlfR 75 + 6Anundr/Ônundr 63 + 3ÞóriR/ÞúriR 57 + 2Gunnarr 56 +2Þórbiôrn 56 +2ÓlafR/-læifR 52 + 7Øystæinn 52 12Ás-/Æsbiôrn 49 2Halfdan 46 –Kætill 44 –An(d)svarr/Ansurr/Assurr/Ôssurr 43 3Tóki/Túki/Týki 41 1Þórkæ(ti)ll 39 4Þórðr 33 2Ásgautr 31 1ÓfæigR 31 1Stæinn 29 12
                  —10 из 20 — в князьях или послах, причем топ3 полностью вошла. Комментарии просто излишни))) Если Вы намекаете на то, что топ-20 должна ВСЯ присутствовать в 90 имен, то это во-первых статистически неверное требование, а во-вторых рунический именослов охватывает не один век, поэтому популярность имен может (а в реале всегда по факту так) меняться туда-сюда. Поэтому совпадение должно быть лишь в целом, и 50% — это фантастический результат.А рассматривать только Рюрика, Олега и Игоря — это методически неверно, и более того — Вы таким образом противоречите своему же утверждению: «нужно работать именно с выборкой» (с) С одной стороны дать выборку в десятки имен, а с другой сократить до трех (хотя она в 30 раз больше) ? ))))Более того, вы так рассуждаете, «Совпадает ли структура шведского и датского рунического антропонимикона со структурой антропонимикона руси Рюрика, Трувора и Синеуса? Или руси Олега и Игоря?
                  На мой взгляд – радикально нет.И имя Хельги, как видите, в шведском топ-листе не только не попадает в десятку самых популярных, но даже наоборот — его можно отнести к числу аутсайдеров. 
                  Что топ-10 — это должен быть топ10 в хронологии имен князей — Сперва самое популярное Рюрик, потом на втором месте Синеус, потом Трувор, потом Олег и Игорь.. Ну а Фурьстень где-нибудь пусть на 50-м месте по популярности, потому что он всего лишь посол, а Рюрик — князь? )) Посчитаю это Вашей шуткой для разрядки дискуссии)) Юмор — согласен — сближает оппонентов и их точки зрения.

                  краеугольным камнем своей позиции обозначал то, что в самой Скандинавии эти имена (те из них, которые там все же обнаруживаются) редки и сами нуждаются в объяснении.

                  Редки? Интересно, Кузьмен заглядывал в NordisktRunnamnslexicon, или написал в надежде, что это никто проверять не будет?

                  Я не думаю, что Вы сможете в моих работах, или комментариях на этом форуме (равно как и в любом другом месте) найти что-то похожее в адрес норманнистов.

                  Если было резко — приношу извинения, Вы правы насчет тона. А что касается «не могу найти» — то это понятно, ибо «норманизм» стоит на четком фундаменте синхронных ранним росам, независимых источников, где видят либо свеонов, либо нордманнов, либо варягов обозначаемых тех же норманнов, и не видят славян никто в росах.При этом «антинорманизм» копается в образце из выборки, полагая, что отсюда будет что-то следовать, даже если бы контраргументацию действительно можно было принять.Чтобы разобраться в вопросе, просто назовите кто такие были «русь»? Западно-германцы?

                  • Нассчет Синеуса: я бы не назвал его «именем», потому что ни литовские, ни греческие, ни латинские имена в славянской передаче не имеют конечных -с. Если в Синеусе имеют, значит с этим именем что-то чертовски не так. Тот же С. Николаев давал объяснение в виде «надгробной плиты»… Пусть даже стародавнее «сине хус тру вар» забраковано, и строго лингв. некорректно, но оно не лишено сути, ибо:1. Имена гапаксные2. Странный -ус на конце.3. Да и вообще это британская легенда по сюжету, где в ПВЛ-версии быстро избавились от двух братьев.
                    На основании этих соображений имена Синеуса и Трувора не должны быть в выборках.

                • не являются ли сами эти имена  (Хельги, Ингвар, Рюрик, Трувор) в скандинавском именослове – результатом влияния извне?

                  А зачем ставить такой вопрос? Из него ничего  не будет не следовать, даже если этимологически бы было извне. Главное, что имя зафиксировано и популярно у народа (а это в рунах и сага во множестве), как сейчас Дима, Ваня, Леша. Эти имена характерны для русских, безотносительно их (имен) происхождения, так же как Хельги, Ингвар и Рюрик характерны именно для скандов, а не для других германцев.

                • Теперь по поводу данских частот имен:Tóki/Túki/Týki 22 + 1Svæinn 14 –Ás-/Æsbiôrn 12 –Tófi/Túfi 11 + 1Assurr/Ôssurr 9 –Þórkæll 8 + 2Ásgautr 7 –BróðiR 7 –Þórgautr 7 3Þórgísl/-gils 7 –Þórstæinn 7 –UlfR 7 1Ás-/Æskæll 6 –Sassurr/Sôssurr 6 –Tómi/Túmi/Tummi 6 –Tosti 6 –Þórðr 6 –ÞóriR/ÞúriR 6 –Ás-/ÆsgæiRR 5 –Bófi 5 –
                  —-
                  5 из 20, в 2 раза меньше чем у шведов. Считаю это еще одним косвенным подтверждением шведскости не только Рюрика, но и вообще ранних росов. Не могу придумать ни один серьезный и прямой аргумент в пользу данскости росов или Рюрика, как полагает ув. Лев Самуилович. На мой взгляд шведскости достаточно для объяснения всей картины 9-10 на землях Руси.

                    • Уважаемый Мстислав,
                      для удобства я размещу ответ на Ваши последние комментарии в конце страницы с комментариями.

  • Hurgoi

    №118487
    13
    25
    17
    10
    10
    14
    12
    12
    10
    13
    11
    31
    16
    9
    10
    11
    11
    23
    14
    20
    31
    12
    15
    15
    16
    11
    11
    19
    23
    16
    17
    18
    20
    35
    40
    13
    11

    Rajecki
    №129178
    13
    24
    17
    10
    10
    14
    12
    12
    10
    13
    11
    30
    16
    9
    10
    11
    11
    23
    14
    20
    31
    12
    15
    15
    16
    11
    11
    19
    23
    16
    17
    17
    19
    34
    41
    13
    11

    Nowosielski
    №264982
    13
    24
    17
    10
    10
    14
    12
    12
    10
    14
    11
    31
    16
    9
    10
    11
    11
    23
    14
    20
    31
    12
    15
    16
    16
    11
    11
    19
    23
    16
    16
    17
    20
    35
    39
    12
    11

    Kashyn
    №418999
    13
    24
    17
    10
    10
    14
    12
    12
    10
    13
    11
    30
    17
    9
    10
    11
    11
    23
    14
    21
    31
    12
    14
    16
    16
    11
    11
    19
    23
    16
    16
    17
    18
    34
    40
    12
    11

    Sakry
    №13715
    13
    24
    17
    10
    10
    14
    12
    12
    11
    13
    11
    30
    17
    9
    10
    11
    11
    23
    14
    20
    31
    12
    15
    16
    16
    12
    11
    19
    23
    16
    16
    17
    19
    34
    40
    12
    11

    Volkonsky
    №160455
    13
    25
    15
    10
    10
    14
    12
    12
    11
    13
    11
    30
    15
    9
    10
    11
    11
    23
    14
    21
    32
    12
    15
    15
    16
    11
    11
    19
    23
    17
    16
    18
    19
    35
    40
    14
    11

    Obolensky
    №96461
    12
    25
    17
    10
    10
    14
    12
    12
    11
    13
    11
    30
    16
    9
    10
    11
    11
    23
    14
    21
    33
    12
    15
    15
    16
    12
    11
    19
    23
    17
    16
    18
    19
    34
    41
    14
    11

    Pentecost
    №105765
    13
    25
    17
    10
    10
    14
    12
    12
    11
    13
    11
    29
    16
    9
    10
    11
    11
    23
    14
    21
    33
    12
    15
    15
    16
    11
    11
    19
    23
    17
    16
    18
    19
    35
    39
    14
    11

    Ossowiecky
    №80781
    13
    25
    17
    10
    10
    14
    12
    12
    10
    13
    11
    30
    16
    9
    10
    11
    11
    23
    14
    20
    31
    12
    14
    16
    16
    10
    11
    23
    23
    16
    17
    18
    19
    35
    40
    13

    11

    Bariatinsky
    №206721
    13
    25
    17
    10
    10
    14
    12
    12
    11
    13
    11
    30
    16
    9
    10
    11
    11
    23
    14
    21
    32
    12
    15
    15
    16
    11
    11
    19
    23
    16
    16
    18
    19
    34
    41
    14
    11

    Bergenske
    №1840
    13
    25
    17
    10
    10
    14
    12
    12
    11
    14
    11
    31
    16
    9
    10
    11
    11
    23
    14
    20
    33
    12
    15
    16
    16
    11
    11
    19
    23
    16
    16
    18
    19
    34
    37
    12
    11

    Schmidt
    №E4742
    13
    25
    16
    10
    11
    14
    12
    12
    11
    13
    11
    29
    16
    9
    10
    11
    11
    23
    14
    20
    33
    12
    15
    15
    16
    11
    11
    19
    23
    16
    16
    17
    19
    35
    39
    14
    11

    Здравствуйте, меня зовут Валерий Кашин,в вышеприведенной выборке люди, которые так или иначе считают себя потомкоми Рюриковичей(кто-то по документам, кто-то просто по фамилии и т.д.) R1А         12 человек являются родсвенниками между собой в пределах 1200 +-300 лет ;имеют 88 мутаций на 12 гаплотипов и, используя констаннту Y37=0.0042 получается, что общий предок жил в :
    88/37/12/0.0042=47*25=1175         2015-1175=840год
    Если есть специалисты, кому это интересно,довайте это обсудим.мой гаплоти Kashyn №418999.
    ниже рассчеты этой выборки с калькулятора:
    http://www.mymcgee.com/tools/yutility.html?mode=ftdna_mode#MutationRate

    Time to Most Recent Common Ancestor (Years)

    ID
    modal
    13251710
    13241710
    13241710
    13241710
    13241710
    13251510
    12251710
    13251710
    13251710
    13251710
    13251710
    13251610

    modal
    33
    550
    675
    900
    1025
    675
    450
    675
    550
    775
    450
    775
    550

    13 25 17 10
    550
    33
    550
    675
    1150
    1150
    1025
    1275
    1025
    675
    1025
    1025
    1025

    13 24 17 10
    675
    550
    33
    900
    900
    775
    1150
    900
    1150
    775
    675
    1025
    900

    13 24 17 10
    900
    675
    900
    33
    900
    900
    1425
    1575
    1150
    1150
    1275
    675
    900

    13 24 17 10
    1025
    1150
    900
    900
    33
    550
    1150
    1275
    1425
    1025
    1025
    1150
    1425

    13 24 17 10
    675
    1150
    775
    900
    550
    33
    1025
    900
    1275
    1025
    900
    775
    1025

    13 25 15 10
    450
    1025
    1150
    1425
    1150
    1025
    33
    550
    450
    1275
    450
    1150
    900

    12 25 17 10
    675
    1275
    900
    1575
    1275
    900
    550
    33
    450
    1425
    350
    900
    900

    13 25 17 10
    550
    1025
    1150
    1150
    1425
    1275
    450
    450
    33
    1425
    550
    900
    450

    13 25 17 10
    775
    675
    775
    1150
    1025
    1025
    1275
    1425
    1425
    33
    1275
    1275
    1425

    13 25 17 10
    450
    1025
    675
    1275
    1025
    900
    450
    350
    550
    1275
    33
    775
    775

    13 25 17 10
    775
    1025
    1025
    675
    1150
    775
    1150
    900
    900
    1275
    775
    33
    900

    13 25 16 10
    550
    1025
    900
    900
    1425
    1025
    900
    900
    450
    1425
    775
    900
    33

    0-225 Years
    250-475 Years
    500-725 Years
    750-975 Years

    — Infinite allele mutation model is used — Average mutation rate: 0.0042 — Values on the diagonal indicate number of markers tested — Probability is 50% that the TMRCA is no longer than indicated — Average generaton: 25 years

                

  • Хочу еще раз остановиться на декларации Романчука:

    «Прежде всего, не могу согласиться с предлагаемой Л. С. Клейном методологической установкой: «нужно отсеять все этнически неопределенные погребения (то есть, подавляющее большинство). А от оставшихся, если выборка даст процентов этак 1—2, это мало, а если 10—20 — это уже очень существенно» (Клейн 2014: 338). Именно, потому, что малоинвентарность и безинвентарность (которая и является основной причиной отнесения погребений к этнически неопределенным) – это признак погребений именно бедного, рядового населения.

    ………………

    Между тем, далее Л. С. Клейн указывает: «…главный контингент норманнов, прибывавших на славянские и финно-угорские земли — викинги. В их сопровождении прибывали на освоенные территории и супруги конунгов, а также военные подруги их приближенных — «валькирии» … то есть верхний и средний слои женской части общества» (Клейн 2014: 339).

    Однако отсюда со всей очевидностью следует, что среди бедных, этнически неопределенных погребений нам не следует ждать скандинавских. И получаемый норманистами таким методом показатель удельного веса норманнов на Руси никак не может быть экстраполирован на городские (принимая во внимание тезис-поправку Л. С. Клейна об отсутствии норманнов среди сельского населения) дружинные могильники в целом«.

    Это неверное определение. Не на дружинные могильники, а на рядовые могильники. Но на рядовые я этот показатель и не экстраполирую. Однако допустим, что и дружинные могильники захватывает эта разделенность — на богатых норманнов и бедных славян. Что же из этого следует? Что подсчитанные нами проценты скандинавских погребений рапространяются только на этнически определимые погребения, а срели них Романчук славян не усматривает.

    Но и социально и территориально мы, авторы подсчетов, ограничиваем норманнов на Руси. Да и эти 10 — 14% были только в центрах, захваченых ими. Вокруг было море финнской и славянской речи.

    «Однако, — продолжает Романчук, —  проблема здесь еще глубже.

    Дело в том, что если мы согласимся с подсчетами А. Стальсберг и Л. С. Клейна (10-14%), и уж тем более – Э. Ю. Жарнова и И. Янссона (40-50%) доли норманнов среди городского населения Ладоги, Гнездова и Тимерева, то, как я писал, мы оказываемся перед неразрешимой проблемой.

    Именно: если бы скандинавы действительно составляли столь значительный процент городского населения этих центров, и притом городскую элиту (а даже 10% — в этом случае уже очень много), то Ладога, Гнездово и Тимерево были бы скандинавскими городами. Вектор ассимиляции шел бы в обратном направлении, и местное славянское и финно-угорское население само бы скандинавизировалось«.

    А вот это никак из ситуации не вытекает. Это, возможно, было бы так, если бы всё происходило рядом с постоянным океаном скандинавской речи и культуры. Но этого не было. Вспомним, что даже вторгшиеся на славянские земли немецкие оккупанты сразу же объяснялись с подчиненным населением на польском (первом славянском языке, с которым они столкнулись на Востоке): «млеко, яйки, давай!».

    Аналогичная с варяжской историческая ситуация была в Болгарии: пришлые тюркские кочевники  со своей знатью, быстро ославянились, передав местному населению свой этноним. Случались и противоположные результаты даже в изоляции от исходной среды пришельцев — Венгрия, где немногочисленная пришлая знать навязала местным славянам свой язык.

    Так что этот аргумент Романчука не работает.

     

     

    • Добрый день, Лев Самуилович!
      Итак, давайте посмотрим на ситуацию еще раз, и начнем с вопроса об экстраполяции.
      Как следует из Ваших собственных слов, конечной целью этой экстраполяции было установить именно общий удельный вес скандинавов на территории Руси.
      Процитирую, выделяя шрифтом некоторые ключевые тезисы: «… на тех участках волжского и днепровского торговых путей, где в IX в. мы находим отдельные норманнские погребения, в X в. варяги составляли не менее 13% населения отдельных местностей; при этом в Ярославском Поволжье численность варягов была равна численности славян, если не превышала ее …» (Клейн 2009: 166).
      Упоминая о точке зрения, предлагающей возможность существования «особых скандинавских поселков под Киевом, Новгородом, Смоленском, не говоря уже о Старой Ладоге», Вы писали, что «можно ожидать, что прилегающие к ним курганные могильники окажутся не на 13, и даже не на 18, а на все 100% скандинавскими …» (Клейн 2009: 164).
      Здесь же Вы указывали, что «М. В. Фехнер подчеркивает сельский характер Тимеревского могильника» (Клейн 2009: 167, см. также с. 168).
      Сегодня Вы предлагаете ограничить расселение скандинавов исключительно городами.
      Это существенно меняет дело.
      Правда, как тогда быть с Тимеревским могильником?
      И как быть с указанием источника, который Вы упоминаете, который сообщает о происхождении Ольги «из варяжского села»?
      Это что, было такое одно, уникальное варяжское село?
      Опять получается объяснение ад хок.
      И как быть со скандинавскими женщинами?
      С одной стороны, Вы пишете о преимущественно мужском составе движения варягов на Русь.
      С другой стороны, самая многочисленная, если не ошибаюсь, категория скандинавских вещей на Руси – это женские фибулы.
      И Вы, как и многие другие сторонники норманнистских гипотез, видите в них скандинавок.
      Хотя, та же А. Стальсберг (в том числе), писала: «для признания скандинавским женского погребения в финно-угорской или балтской среде присутствия двух овальных фибул я считаю недостаточным, поскольку женщины финно-угорского и балтского происхождения могли их использовать в своем национальном костюме» (Стальсберг 1987: 74).
      Справедливость вывода А. Стальсберг представляется мне очевидной – и, полагаю, что здесь в массе мы видим движение не скандинавских женщин, а скандинавских фибул.
      Но если кто-то не согласен с этим выводом А. Стальсберг, то он, по крайней мере, должен выбрать:
      или на Русь двигались одни мужчины-скандинавы, женившиеся на местных женщинах – что, по его мысли, и предопределило быструю ассимиляцию скандинавов, или все же миграционный поток состоял из представителей обоих полов.
      Думаю, что во всех этих, и ряде других вопросов сторонникам норманнистских гипотез следует быть более последовательными в предлагаемых объяснениях.
      И, как я говорил, избегать объяснений ад хок – которые при сопоставлении друг с другом вступают во взаимное противоречие.
      Теперь что касается вопроса об ассимиляции.
      На мой взгляд, даже если ограничивать расселение скандинавов городами, то при таком количественном соотношении со славянским компонентом, и:
      а) являясь политически доминирующей группой,
       б) группой, расселенной в том числе компактными анклавами,
      в)  анклавы эти представляли собой «города» и притом крупные политико-административные центры,
      г) примерно одинаковом уровне социально-экономического, политического и культурного развития,
      – скорее скандинавы бы ассимилировали славян в этих анклавах.
      Имеющаяся совокупность известных примеров межэтнического взаимодействия на таких условиях свидетельствуют в пользу максимальной вероятности именно такого исхода.
      Но, допустим, что в данном случае мы имеем дело с исключением.
      Дело ведь, однако, в том, что сторонники норманнистских гипотез в пылу стремления отыскать побольше скандинавов на Руси, не замечают здесь фундаментального противоречия в своей позиции.
      И я его сформулировал в статье:
      чем больше была бы доля скандинавов на Руси, тем большие последствия это бы имело и для языка, и для этнографии, и для топонимии Руси.
      И тем более заметно было бы для нас.
      Посмотрим на венгров и болгар – о которых Вы говорите (хоть это и не самые близкие примеры).
      В одном случае славяне ассимилировали, в другом – ассимилировались.
      Но и в том и другом случае следы ассимилируемых – очевидны и заметны.
      Процитирую.
      Венгры: «Из всех известных языков самое большое иноязычное влияние на венгерский язык оказали славянские языки. По подсчетам Ф. Паппа, осуществленным на основе сравнения семитомного толкового словаря венгерского языка (ÉrtSz) и этимологического словаря Г. Барци (SzófSz), славянские заимствования составляют 9,36% от непроизводных слов общеупотребительной венгерской лексики. Для сравнения отметим, что непроизводные слова финно-угорского происхождения составляют 10,1%; славизмов в венгерском вдвое больше, чем тюркизмов (4,59%) или германизмов (5,43%)» (Золтан 2013: 209).
      Болгары: «„Если бы не его славянский словарныйсостав, – пишет Светомир Иванчев, – и его особое происхождение, связывающее его сославянской семьей, можно было бы с некоторым основанием говорить о том, чтоболгарский язык не является славянским языком“ (Иванчев 1988: 102).
      Данное утверждение, которое многие посчитали бы слишком крайним, принадлежит одному из лучших современных болгарских славистов, прекрасному знатоку и исследователю почти всех славянских языков, в том числе болгарского.
      В другом месте Св. Иванчев напоминает основные факторы, оказавшие влияниена формирование современной специфики болгарского языка (Иванчев 1988: 2-22).
      Предпосылки установления аналитизма и проявления других структурно-типологических изменений можно обнаружить в языковом взаимодействии сфракийским субстратом, народным греческим языком и балканским латинским языком.
      Нельзя отрицать и значение так называемого первого тюркского влияния на славянский болгарский язык – в первую очередь, влияние языка Аспаруховых болгар …» (Буров С, СОВРЕМЕННАЯ БОЛГАРСКАЯ ГРАММАТИКА В СЛАВЯНСКОМКОНТЕКСТЕ (http://www.academia.edu/4543569/ )).
      Но перейдем к более близким к нашей проблеме случаям – скандинавским влияниям в Англии, Ирландии, Нормандии.
      Начнем с Нормандии – где скандинавское влияние проявилось в самой меньшей степени.
      Итак, «… скандинавское влияние на язык Нормандии было незначительным и прослеживается лишь в сферах рыболовства и мореходства».
      Зато – наблюдаются очень отчетливые скандинавские следы в топонимике:
      «географические названия со скандинавскими элементами показывают, что викинги прибыли в Нормандию из разных мест — в основном, из Дании, но некоторые — также из Норвегии и из кельтскоговорящих районов Англии.
      Такие географические названия встречаются, главным образом, в районе между Руаном и морем, то есть в центральной части Нормандии, а также вдоль побережья и на полуострове Готентин.
      Признаки пребывания викингов, явившихся из Англии, чаще всего прослеживаются в географических названиях вокруг Байе, а признаки тех, кто прибыл из мест, говорящих на кельтском наречии, встречаются на полуострове Готентин.
      Не исключено, что многие местные названия, отмеченные английским влиянием, возникли благодаря группе викингов, которые под началом ярла Туркетиля прибыли сюда из Англии в 916 году.
      Сугубо скандинавские окончания «бю» (то есть «поселение»), здесь, правда, не встречаются, но зато имеются названия с окончанием «торп» (надел земли) и имеется множество окончаний «тот» или «тофт» («участок земли»).
      Некоторые географические названия являются чисто скандинавскими, но гораздо больше таких, которые представляют собою сочетание франкского слова и скандинавского элемента.
      Чаще всего встречается франкское окончание «вилль» и впереди — норвежское имя (почти всегда мужское). Например, Кветтевилль (первая часть — скандинавское имя Кетиль) или Аубервилль (скандинавское имя Асбьерн).
      … Скандинавские слова встречаются в обозначениях природного ландшафта, например, «ручей», «роща», «холм». Имеются характерные топографические названия, например, «лунд» («роща») в слове «Эталондес» (http://www.libok.net/writer/7577/kniga/24955/roesdal_else/mir_vikingov_s_illyustratsiyami/read/40).
      Применительно к Нормандии, однако, следует отметить немаловажную вещь:
      по условиям Сен-Клер-сюр-Эптского договора король доверил Роллону охрану Руанского графства,  в обмен на признание короля Франции своим сеньором (вассальный обет принесён в 940 году) и обязательство пройти обряд крещения.
      Роллон также был обязан защитить эстуарий Сены и Руан от скандинавских набегов».
      Т. Е., это не Рюриковичи, которые владели Русью – и сами устанавливали ей правила и законы.
      Ролло и Нормандия изначально поставили себя в положение зависимого (пусть и формально), и ассимилируемого элемента.
      И, например, после того, как сын Ролло, Вильгельм Длинный меч был убит в Пикиньи, его сын Ричард был увезен Людовиком Заморским в Париж – и король попытался установить свой контроль над Руанским графством.
      И тем не менее, скандинавское влияние в Нормандии очевидно и заметно.
      Еще более заметно скандинавское влияние в Англии.
      Позвольте большую цитату:
      «в период скандинавского завоевания заимствования не только многочисленны и в дальнейшем очень устойчивы, но и очень разнообразны как по семантической сфере, так и по частям речи. …Из приведённого списка вполне очевидно, что заимствования из скандинавских языков представляли собой обычные повседневные, широко употребительные слова, связанные с понятиями, уже имевшими в английском языке синонимическое выражение:
      … Те или иные слова проникали из скандинавских говоров в английские большей частью не в силу того, что они были связаны с какими-либо новыми понятиями для англичан, а в силу того, что в процессе регу¬лярного и массового общения между англичанами и скандинавами данные слова оказывались более удобными для адекватного выражения мыслей.
      Указанный характер проникновения в английский язык скандинавских корней обусловил то, что скандинавизмы в словарном составе английского языка в подавляющем большинстве случаев с самого момента их появления относились к общеупотребительной лексике.
      В большинстве случаев они сохранились в этой части словарного состава и в дальнейшем: .… .
      В некоторых случаях они даже заменяли соответс¬твующие английские синонимы (they и take) или вытесняли их на периферию словарного языка (skyпри англ. heaven, skinпри англ. hide). К этому необходимо прибавить еще и следующее: скандинавские заимствования не только представляли собой общеупотребительные слова, но и дали большое количество производных слов: …
      Влияние скандинавского языка на древнеанглийский сказалось не только в замене и вытеснении некоторых исконных слов, но и в целом ряде существенных фонетических и семантических изменений в ряде слов основного словарного фонда.
      В системе современного английского языка скандинавские заимствования функционируют наравне с исконно английскими словами, ничем не отличаясь от последних.
      В совершенно ином плане следует рассматривать заимствования из тех же скандинавских языков в более поздний период. Эти заимствования в подавляющем большинстве случаев не являются общеупотребительными словами, не имеют или почти не имеют про¬изводных и отличаются по своему фонетико-орфографическому облику: tungsten, geyser, ski и др.
      Подобные лексические единицы в словарном составе современ-ного английского языка имеют характер единичных вкраплений и в целом сближаются больше не с ранними заимствованиями из скандинавских языков, а с более поздними заимствованиями из немецкого, голландского и других германских языков ( Е. В. Шепелева. 2007.  Влияние скандинавских заимствований на формирование современного английского языка, c. 182-183.).Также: «Путь по направлению к Бристолю отражен также в скандинавских географических названиях вдоль южного побережья Уэльса» (http://www.libok.net/writer/7577/kniga/24955/roesdal_else/mir_vikingov_s_illyustratsiyami/read/43).
      «После того как власть в Англии захватили викинги, английские короли позволили скандинавским группам населения руководствоваться собственными законами, то есть теми, которые были, несомненно, созданы под влиянием датчан или других скандинавов.
      Сообщение о географическом разграничении районов, входящих в «Область датского права» впервые было обнародовано в документах, относящихся к 1000-м годам и более позднему времени.
      Местности, на которые распространялась «область датского права» и где у власти стояли викинги, имели много общего. Там же были широко распространены скандинавские географические названия. …
      важные городские структуры, входившие в «область датского права», Линкольн и Йорк, возникли в период присутствия там викингов. Город Линкольн стал особенно активно развиваться незадолго до 900 года или около этого времени.
      Многие названия улиц имели типично скандинавское окончание «гате» (улица), например, Флаксенгате. Этот факт, а также некоторые детали городской планировки явно свидетельствуют о скандинавском прошлом этого региона.…Интерес, который скандинавские короли-викинги проявляли к торговле, подтверждается тем, что они чеканили монеты. Так, например, Гудрум из Восточной Англии за короткое время своего правления с 880 по 890-е годы успел наладить чеканку монет.
      Незадолго до 900 года монеты чеканились в районе Фемборга и в Йорке, а с первой половины 900-х годов многие монеты, особенно из Йорка, имели своеобразные изображения мечей, знамен, птиц, молота Тора и так далее».«сильное скандинавское влияние на английский язык и многие скандинавские географические названия говорят о том, что влияние прибывших сюда скандинавов было велико, и число их, вероятно, было значительным. …
      Так, в английском языке имеется около 600 скандинавских заимствований, и характерно то, что обычно они относятся к словам, связанным с предметами повседневной жизни, например, нож, шкура, крыша, окно, яйцо, болеть, умирать.
      Сюда можно причислить ряд важных грамматических элементов, например, множественные числа.
      Примечательно то, что и в английских диалектах имеется немало скандинавских слов, и в частности, термины из области земледелия, например, «сеновал», «телка», «нога», но сейчас они исчезают вместе с диалектами».…«Во многих районах Восточной и Северо-Западной Англии отмечается особенно большое количество скандинавских заимствований, и их распространение помогает понять, где именно находились поселения викингов.
      Так, около 850 географических названий имеют окончание «by» от норвежского «бю» во многих разновидностях поселений (Derby, Holtby, Sweinby, Ormesby), и имеется много окончаний, совпадающих со скандинавским словом «торп» («thorp»).
      В слове Тоуторп — первая часть слова связана со скандинавским мужским именем «Тове».
      Есть также слово «Виганторп» и множество других.
      Нередки также географические названия, где первая часть обозначает скандинавское имя, а вторая часть имеет английское происхождение.
      Например, Тоутон — имя Тове и английское окончание.
      В некоторых географических названиях слегка изменилось произношение, с тем чтобы приблизить его к скандинавскому языку.
      Так, Цессвик превратился в Кесвик, а Шиптон — в Скиптон. Бывали также переводы: «Чарчтаун» в «Чюркбю» («Церковный город»)».…В Ирландии: «С течением времени ирландцы стали перенимать многие скандинавские имена собственные (и наоборот).
      В Дублине и других городах скандинавский язык был принят повсеместно вплоть до английского вторжения в 1169-1170-х годах.
      Он оказал определенное влияние на ирландский язык, в котором имеется ряд скандинавских заимствований, например, margadh (от скандинавского markadr) — рынок.
      … Многие жители Ирландии, вероятно, говорили и на скандинавском, и на кельтском наречии (http://www.libok.net/writer/7577/kniga/24955/roesdal_else/mir_vikingov_s_illyustratsiyami/read/43).
      А вот для скандинавов на Руси мы ничего подобного и близко не замечаем.
      В (Романчук 2013а: 93-94) я цитировал на этот счет оценки специалистов, которых никак не заподозришь в анти-норманнизме.
      Процитирую некоторые из них еще раз:
      1 «взаимодействие древнескандинавских и древнерусского языков осуществлялось исключительно на лексическом уровне …» (Мельникова 2001: 72).
      2  «древнерусские заимствования из древнешведского языка … немногочисленны … Это лишний раз подтверждает тот факт, что варяги рано и быстро слились на Руси с местным населением и как бы растворились в нем как этнический элемент» (Джаксон 1999).
      3 наблюдается «специфическая бедность … дефицит языковых свидетельств скандинавского присутствия» на Руси (Успенский 2001: 263).
      4 «все наименования древнерусских городов в скандинавских источниках представляют собой воспроизведение фонетического облика адекватных им иноязычных (т. е. местных) топонимов» (Джаксон 2001: 75).
      5 даже в Южной Карелии и Юго-Восточном Приладожье, где скандинавская колонизация предполагается норманнистами почти априори, где прочно уже «прописался» известный по сагам Алаборг, со скандинавскими топонимами дела обстоят очень плохо – вернее, никак (Шилов 1999: 110-116).
      И, кстати, даже в «русских, карельских и вепсских говорах Карелии не отмечены скандинавские заимствования, которые могли бы восходить к эпохе средневековья и быть восприняты в данном регионе» (Шилов 1999: 117).

      • Не отвергая приведенных мною цифр, А. Романчук упрекает меня за колебания в обобщении этих цифр — то признаю присутствие скандинавского населения как городского, то как сельского. Думаю, что возможно, я недостаточно ясно и тщательно формулировал свои представления, позволяя А. Романчуку заниматься любимым спортом антинорманистов и ловить меня на слове.

        Но и в городах, и в сельских поселениях вокруг них я представлял себе в основном скандинавов как большинство дружинников, тогда как крестьяне были в массе славянами и финно-уграми. Эта дружина концентрировалась в городах и поблизости вокруг них (как Гнездово возле Смоленска, Выбуты под Псковом).

        Что касается женщин в составе скандинавских поселений, то на Руси это были преимущественно знатные женщины или спутницы, сопровождавшие викингов (называемые В. Петрухиным «валькириями»). Они носили фибулы, а значит скандинавские юбки на бретелях.

        Теперь относительно того, какие следы оставляло внедрение чуждого элемента в язык аборигенов. Это могло быть чрезвычайно по-разному. От полного отсутствия в языке болгар (только три слова от тюркского языка завоевателей, а механизм перестройки грамматики неясен) до ситуации у венгров (где гены финно-угорских пришельцев-завоевателей неуловимы, а язык сменился полностью). В Англии и Франции следы интенсивнее, чем в России, но всё же далеко до Болгарии и Венгрии. Возможно, что в Англии и Франции скандинавское заселение было более плотным и полным (мужчины и женщины), чем на Руси. Слишком много факторов нужно учитывать, в схемы не укладывается.

      • Уважаемый Автор дискуссионной статьи! Позвольте заметить следующее.
        \\И я его сформулировал в статье: чем больше была бы доля скандинавов на Руси, тем большие последствия это бы имело и для языка, и для этнографии, и для топонимии Руси. И тем более заметно было бы для нас. Посмотрим на венгров и болгар – о которых Вы говорите (хоть это и не самые близкие примеры).\\
        Милитаристская группа то ли настоящих скандинавов, то ли скандинавоподобных по деятельности приморских балтов — славян, была, безусловно доминирующей в обсуждаемом регионе. Присутствие и жизнедеятельность такой группы обычно открадывает какой то, а в венгерском случае максимальный, отпечаток на облик и образ населения края и видоизменяет в будущем. В нашем случае эта группа в основном покинула регион, так как обосновалась в Киеве. Было грандиозное поражение этой группы со Святославом, считается, что погибли тысячи воинов, являвшихся той первозданной русью, которые уже в двух — трёх поколениях являлись местными, в некоторой степени приобщёнными к славянской компоненте. Оставшиеся после них вдовы и родственники ещё более не могли проявлять собой первозданный скандинавский образ. Так могло получиться, что искомых Вами «больших последствий» не получилось.

  • Добрый вечер, Лев Самуилович!
    Извините, только сейчас увидел Ваш комментарий.
    В ближайшие дни постараюсь ответить, но сначал хочу ответить на комментарии Мстислава.

  • Добрый вечер, Мстислав!
    Ну что ж, давайте продолжим, и я поясню свою позицию.
    Итак, я высказал тезис, что структура антропонимикона руси, «варяжских имен» древнерусских летописей — радикально отличается от структуры шведского и датского антропонимиконов рунических надписей.
    Вы, возражая, указываете на тот факт, что среди варяжских имен представлены 10 из топ-20 шведского антропонимикона – и пять из топ-20 датского.
    И пишете: «рассматривать только Рюрика, Олега и Игоря — это методически неверно, и более того — Вы таким образом противоречите своему же утверждению: «нужно работать именно с выборкой» (с) С одной стороны дать выборку в десятки имен, а с другой сократить до трех (хотя она в 30 раз больше)?».
    Однако, я работаю именно со всей выборкой варяжских имен – а отнюдь не свожу ее к Рюрику, Олегу и Игорю. И, именно исходя из анализа выборки в целом, я и прихожу к озвученному выше выводу.
    Давайте посмотрим детальнее.
    Итак, прежде всего, всю совокупность варяжских имен древнерусской традиции до середины 10 века (а это и есть тот период, который нас интересует более всего в данном вопросе) мы можем разделить на два хронологических пласта.
    Подчеркну: такое разделение является не нашим субъективным желанием, а основано на четком, понятном и объективном критерии — наличии двух хронологических срезов, зафиксированных источником.
    К первому пласту следует отнести имена руси, начиная с Рюрика и Трувора и вплоть до договоров Олега с греками – до 912 года включительно.
    Ко второму – имена эпохи договора Игоря с греками, т. е., времени около середины 10 века.
    Начнем с первого пласта – и представим его.
    Итак, помимо Рюрика и Трувора (оставим пока в стороне Синеуса :) ), а также Аскольда и Дира, основной массив этого пласта составляют имена послов Олега.
    Вот они:
    «Ѡлегъ же мало ѿступивъ ѿ города . нача миръ творити съ цс̑рема Грѣцькыма . съ Леѡномъ и съ 19 Алексанром̑ . посла к нима в городъ Карла . Фарлофа . Велмуда . Рулава . и Стѣмида г҃лѧ имете 20 ми сѧ по дань . и ркоша ….
    В лѣто . ҂s҃ . у҃ . к҃. [6420 (912)] Посла Ѡлегъ мужи свои построити мира . и положити рѧды межи Грѣкы и Русью . и посла гл҃ѧ равно другаго свѣщаниӕ . бывшаго 15 при тѣхъ же цс̑рихъ . Лва . и Александра . мы ѿ рода Рускаго . Карлы Инегелдъ . Фарлофъ 16 . Веремудъ . Рулавъ . Гуды Руалдъ̑ . Карнъ . Фрелавъ . Рюаръ . Актеву . Труанъ . Лидульфостъ . Стемиръ 17 . иже по̑слани ѿ Ѡлга великаго кнѧзѧ Рускаго . и ѿ всѣх̑ иже суть под̑» (http://litopys.org.ua/ ).
    Что мы видим?
    Мы видим, что в этом списке нет НИ ОДНОГО имени из топ-20 шведского, равно как и датского антропонимикона.
    Первое имя, которое обнаруживает пересечение со шведским антропонимиконом – Карл, расположено на двадцать четвертой позиции в топ-листе (28 фиксаций; сравним это с показателями первой тройки: 147 + 11 фиксаций Свейна, 118 + 5 — Бьорна, и 90+1 -Торстейна).
    При этом, имя Карл не является специфически скандинавским – но весьма популярно и у континентальных германцев.
    Вдобавок, в следующем абзаце имя этого же посла дается как Карлы. И очевидно, что в таких случаях можно подозревать лишь вариант, когда писец изменяет менее известное имя – в более известное. Но не наоборот.
    Впрочем, С. Л. Николаев полагает, что в первом отрывке «Карла» объясняется род. падежом.
    Имя Карлы же (в отличие от Карл) вообще не попадает в топ-листы –ни шведский, ни датский.
    У Л. Петерсен (2007: 147) мы видим следующую информацию:
    «Karli mn.Fda. Karli (äv. som binamn Karle), fsv. Karle (äv. som binamn), fvn. KarliHypokorism till → Karl eller avledning till appell. karl.Nom. karli Ög201$A, Vg137, [karli] Ög44†Ack. [ka—] Sm34†/(se Gauti)Litt.: Janzén 1947b s. 59, Hald 1971 s. 71, Kousgård Sørensen 1984 s. 115 f.».
    И, кстати, со шведским ареалом оно, по всей видимости, не может быть связано: «Карлы, род. п. Карл-а = Karli м. Др.-шв. Karle, др.-дат. Karli, др.-сев. Karli.» (Николаев 2012: 405).
    Имя Хельги, как мы уже говорили, имеет 20 фиксаций, и расположено на 43-й позиции в шведском топ-листе.
    Но, опять-таки, мы не должны забывать, что в варяжском списке мы все же имеем не Хельги – а Ольг.
    Приведу здесь вывод С. Л. Николаева: «Ольга (славянизировано, из *Elu˘ga) = Eliga ж.Др.-шв. Hælgha, др.-дат. Helgha, др.-сев. Helga. Из ПСГ *hæliɣo, *hailaɣo.
    Ольгъ (славянизировано, из *Elu˘gu˘) = Elig м.Др.-шв. Hælghe, др.-дат. Helghi, др.-сев. Helgi. Из ПСГ *hæliɣe, *hailaɣe» (Николаев 2012: 405).
    То есть, хотя все эти имена возникают из общего истока – но это разные имена. Точно так же, как Жан, Джон и Иван. И имя Иван не происходит ни от Джон, ни от Жан.
    А поскольку пути реконструируемого С. Л. Николаевым диалекта и иных северогерманских разошлись не позднее 5-6 вв., то ни с шведским, ни с датским ареалом имена Олег и Ольга не связаны.
    Кстати, процитирую еще раз вывод С. Л. Николаева, но подробнее:
    «В общем восходя к прасеверогерманской и отражая северогерманские инновации, фонетика КСГЯ имеет архаические черты, которые позволяют предположить более раннее отделение КСГЯ от северогерманского ствола, чем разделение остальных северогерманских языков на восточную (шведско-датскую) (ВС) и западную (норвежскую) группы (ЗС). Так как, по общему мнению, северогерманский праязык (ПСГ) отделился от прагерманского не позднее III в., а в период появления письменных памятников в IX в. восточно- и западносеверогерманские языки уже различались рядом системных признаков, то отделение КСГЯ от прасеверогерманского предпочтительно отнести к V–VI вв.» (Николаев 2012: 402).
    Пойдем дальше.
    Имя Ингвар (а Игорь фиксируется уже в первом хронопласте) – 17 фиксаций, и расположено на 53-й позиции.
    Вдобавок, опять-таки, прототипом древнерусского имени послужило не Ингвар – а Ингор: «Игорь = Ingor м. Др.-шв. Ingvar, др.-дат. Ingwar, др.-сев. Yngvarr. Из ПСГ *ingu-har(j)az.» (Николаев 2012: 404).
    Имена Аскольд и Дир – в топ-лист не попали.
    Для Аскольда мы имеем лишь следующую информацию:
    «Hôskuldr (?) mn.Fvn. HôskuldrFlera förslag till etymologi har framförts, bl.a. 1) att namnet är en utvecklingur urnord. HagustaldaR, belagt i runinskrifterna från Valsfjord och Kjølevik,Norge (jfr fhty. hagustalt egentl. ’ägare till ett inhägnat område’); 2) att detär bildat av en sammansättning av (fvn.) hôð f. ’strid’ och adj. (fvn.) skyldr’skyldig, förpliktad’.Nom. a-s(k)(u)ltr Sö236Litt.: Janzén 1947b s. 50, Widmark 1991 s. 49» (Petersen 2007: 132).
    То есть, речь идет о единичной фиксации.
    С. Л. Николаев (2012: 403) реконструирует исходное для древнерусской фиксации как «Askold м.Др.-сев. Haskuldr, Höskuldr из ПСГ *haɣu-skulđaR».
    Т. е., связывает его с реконструируемым им диалектом.
    Для Дира – ситуация еще скуднее. Для него можно предположить разве что вот это:
    «Dýrbiôrn (DýR-?) (?) mn. (se Þórbiôrn)Fsv. (lat.) Dyr-/DurbernusF.l. möjl. → DiúR-, e.l. → -biôrn.Nom. tur…rn Ög151Dýri (?) mn.Jfr fda. Dyri, fsv. Dyre, fvn. Dýri (äv. som binamn), vilka förts till appell. (sv.)djur (det fvn. namnet alternativt).Av best. formen av adj. (fvn.) dýrr ’kostbar’.Nom. [turi] Ög60†(?)Ack. [tiura] Ög187/(se DiúRi)Litt.: Janzén 1947b s. 53, DGP 1 sp. 206, 2 sp. 212, SMP 1 sp. 606, S. B. F.Jansson 1952b s. 105.DýRvéR, se DiúRvéR/DýRvéR» (с. 58).
    С. Л. Николаев также относит это имя к реконструируемому им диалекту: «Диръ = Dir м.Др.-шв. Dyre, др.-дат. Dyri, др.-сев. Dýri. Из ПСГ *dü re. В КСГЯ представлена «сильная» основа *dü r, больше напоминающая прозвище (так как относится к среднему роду), чем имя» (Николаев 2012: 404).
    Идем дальше – возвращаясь к списку послов.
    Веремуд-Велмуд – имя общегерманское и древнее (фиксируется у вестготов). В шведский и датский топ-листы тоже не попало. И тоже речь идет о фактически единичной фиксации:
    «Vermundr el. Værmundr mn.Fda. Wermund, fvn. VermundrF.l. av (fvn.) verr m. ’man’ eller av stammen i vb. (fvn.) verja ’värja, beskydda’(jfr fhty. Warimunt). E.l. → -mundr.Nom. uirmuntr UFv1912;8ALitt.: Janzén 1947b s. 92 f., Kaufmann 1968 s. 387, Magnússon 1989s. 1124, NPL s. 302.» (Petersen 2007: 247).
    С. Л. Николаев (2012: 403) реконструирует исходные для варяжского имени формы как «Вельмуд-а (род. п.) = Welimud м. и Верeмудъ = Weremud». При «Др.-сев. Vilmundr из ПСГ *wilþia-mundaR и др.-сев. Vermundr из ПСГ *wera-mundaR».
    Инегельд, вероятно, следует сопоставить с Ingialdr (25 фиксаций; 33-я позиция в шведском топ-листе).
    Но при этом, стоит отметить, оно тоже распространено в континентально-германской среде (выделю соответствующее предложение):
    «Ingialdr mn.Fda. Ingiald, fsv. Ingiæld, fvn. IngialdrHar ansetts vara ett tidigt lån från västgermanskan men är troligen samgermanskt.Jfr feng. Ingeld, kont.-germ. Ingeldus etc. Av ett förstärkandeprefix *in- och *-geldaz, en avledning till vb. (fvn.) g jalda ’gälda, betala’.Möjligen kan namnet sekundärt ha uppfattats som en kontraherad form av→ Ingivaldr.Nom. igialtr Sö25$, [ikialr] Sö205, ikialtr Sö159, Vg190, [iki](a)ltr Sö293,[ikiauoR] U341(?), inkaltr U172, inkialr Sö69, inkialt U932A, inkialtrÖl18$, Sö343, U193, U256, U1084, […ialr] Sö153†(?)Ack. ikalt U1032, ikal:t DR94, ikialt U700, [ikialt] U477†, inkialt U974,U1089, [inkialt] Öl17†, U274†, [inkialti] U362†, [i-ialt] U701†, …kia(l)tSö204$Litt.: Janzén 1947b s. 82 f., Modéer 1955 s. 18, Kousgård Sørensen 1958 s.241 f., Kaufmann 1968 s. 216, SMP 3 sp. 764.Beläggen i U700, U701 avser samma person» (Petersen 2007: 136).
    Согласно же (Николаев 2012: 405), «Ингелдъ = Ingeld м. Др.-шв. Ingiæld, др.-дат. Ingiald, др.-сев. Ingjaldr. Из ПСГ *in-geldaR».
    Вообще, для Инг(и) необходимо отметить его связь с ингвеонами (что существенно, как я постарался показать ранее):
    «Ingi mn.Fda. Ingi, fsv. Inge, fvn. IngiKortform till mn. på → Ing(i)-. Namnet har också antagits ursprungligen ha varit en utveckling ur fvn. Yngvi (< germ. *Ingwian- ’ingvion’; se vidare → Ing(i)-).Nom. iki Ög220, i(n)ki Sö349(?), -ki U108(?)Ack. igi DR116$, ika DR67Litt.: Janzén 1947b s. 82, Hellberg 1985, Andersson 2005 s. 450.
    Ing(i)- (Ingv-) < germ. *Ingwia-, avledning med tillhörighetssuffix -ia- till germ. *Ingwaz,vilket antas ha varit namnet på en germansk gud, om vars dyrkan det dock inte finns direkta bevis. Ev. kan namnet ha uppstått ur folkslagsbeteckningen germ. pl. *ingwianiz ’ingvioner’ (lat. inguaeones, ingaeuones; Plinius d.ä. resp. Tacitus) såsom namn på den mytiska personlighet från vilken man ledde sitt …» (Petersen 2007: 135).
    Прочие имена первого хронопласта не попадают в топ-листы, и либо представлены единичными фиксациями, либо вообще не обнаруживают параллелей в скандинавском руническом антропонимиконе.
    При этом для имени Труан в руническом антропонимиконе фиксируется единичная параллель, которую сама Л. Петерсен определяет как кельтское имя: «Druian mn. Keltiskt namn. Nom. [t]ruian BrOlsen;193b» (Petersen 2007: 57).
    Не буду здесь трогать имя Трувор, но, думаю, что и его истоки, как и предлагали, следует искать в кельтском антропонимиконе.
    Имя «Руалдъ = Ruald м. Др.-сев. Hróaldr. Из ПСГ *hroþ(i)-waldaR» С. Л. Николаев относит к реконструируемому им диалекту.
    Для имени Рулав: «Фонетика следующего имени не соответствует ни одному из известных северогерманских языков (включая КСГЯ): Рулавъ, род. п. Рулав-а = Rulaw м.Др.-шв. Rollef, др.-дат. Rolef, др.-сев. Hrolleifr. Из ПСГ *hroþ(i)-laiƀaR. Переход *-ƀ- > в является «общескандинавским» (в КСГЯ *-ƀ- > б). Однако характерны рефлексы гласных — в особенности *ai > a» (Николаев 2012: 408).
    Очевидно, что помимо Рулава, это же верно и для имени Фрелав.
    Наконец, для имени Фарлоф С. Л. Николаев предполагает метатезу –л-, соответственно, возводя его к Фарульф: «Любопытна метатеза -l- (ср. Лидулфъ). В КСГЯ *-wulfaR > -ulb (см. Адолбъ)». Но не исключает и иной вариант (который мне кажется перспективнее): «Не исключено также, что это имя восходит к ПСГ *fara-laibaR» (Николаев 2012: 407).
    Для Фарульф мы имеем несколько фиксаций: «FarulfR mn. Fsv. FarulfF.l. → Far-, e.l. → -ulfR. Nom. [farulfi] Sö238†, farulfr U163, U514, farulfuR G310, -a(r)-lfrSö291$P/(se ÞórulfR) Gen. farulfs U312, [farulfs] U315†Ack. farulf Ög166, Sö148Litt.: SöR s. 234.Beläggen i U312, U315 avser samma person» (Petersen 2007: 60).
    Если рассматривать имена первого пласта в структурном отношении, то первую тройку наиболее популярных вторых членов композитных имен в скандинавском антропонимиконе оставляют: «-ulfR 52+6; -biôrn 51+5; -gæiRR 38+5» (Petersen 2007: 284, tab. 16).
    Как видим, ни один из них также не представлен среди варяжских имен первого хронопласта (за исключением, возможно, -ульф – учитывая случай Фарлофа\Фарульфа и реконструируемого С.Л. Николаевым Лидульфа (в летописи Лидульфостъ, у Л. Петерсен аналогий не обнаруживается ни Лидульфу, ни Лидульфосту)).
    Зато, дважды представлен (в именах Игорь\Ингор и Рюаръ) – формант «-arr 30 + 8», занимающий четвертую позицию. И, единожды «-mundr 28 + 3» — занимающий пятую позицию.
    А в двух, возможно – и трех именах первого хронопласта (Рулав, Фрелав, и, соответственно, Фарлоф) представлен «-læifR/-lafR 18 + 2» — который занимает лишь десятую позицию в скандинавском антропонимиконе. И, также дважды – компонент «-(v)aldr 13», занимающий двенадцатую позицию (Руалдъ и Инегельдъ); если видеть здесь второй компонент *-geld, то он вообще не попадает в топ-лист.
    Остановимся для первого хронопласта варяжских имен здесь.
    Таким образом, как мне кажется, мы действительно можем утверждать: структура антропонимикона для первого хронопласта варяжских имен древнерусской традиции радикально отличается от структуры антропонимикона скандинавской рунической традиции. Варяжские имена первого хронопласта либо являются аутсайдерами шведского и датского топ-листов, либо вообще не попадают в них. И даже представлены в скандинавской рунической традиции единичными фиксациями. А то и не находят параллелей.
    В фонетическом же отношении эти имена, согласно выводам С. Л. Николаева, в своем большинстве не могут быть соотнесены ни с шведским, ни с датским ареалом.
    При этом некоторые варяжские имена первого хронопласта широко представлены в континентально-германской (особенно – ингвеонской), а в некоторых случаях — даже кельтской антропонимической традиции.
    О чем и говорил в свое время А. Г. Кузьмин.
    Поэтому, как мне кажется, ни из датской, ни из шведской среды — выводить варягов-русь первого хронопласта мы не можем.
    Перейдем теперь ко второму хронопласту.
    В начале опять-таки представим список имен.
    «… мы ѿ рода Рускаго слы 19 Б . и гостьє Иворъ 20 солъ 21 Б Игорєвъ 22 великаго кнѧзѧ 23 Рускаго . и ѡбьчии сли 24 Б. Вуєфастъ Ст҃ославль сн҃а Игорева . Искусєви Ѡлгы кнѧгынѧ . Слуды Игорєвъ . нєтии Игорєвъ . Оулѣбъ Володиславль . Каницаръ Перъславинъ 25. Шигобернъ . Сфандръ . жены Оулѣбовы . Прастенъ . Турдуви . Либи . Арьфастов 26 . Гримъ Сфирковъ . Прастѣнъ . Ӕкунъ . нетии Игоревъ . Кары Тудковъ . Каршевъ . Тудоровъ . Єгри . Єрлисковъ . Воистовъ . Иковъ . Истръ 27 Ӕминдовъ . Ӕтьвѧгъ Гунаревъ 28 . Шибьридъ . Алдань . Колъ Клєковъ 29 Г. Стегги Єтоновъ . Сфирка . Алвадъ Гудовъ . Фудри Тулбовъ . Муторъ . Оутинъ купѣць . Адунь . Адолбъ . Ангивладъ . Оулѣбъ . Фрутанъ . Гомолъ . Куци Ємигъ . Турьбридъ . Фурьстѣнъ . Бруны Роалъдъ . Гунастръ . Фрастѣнъ . Инъгелдъ . Турбернъ̑ . и другии Турбернъ . Оулѣбъ . Турбенъ . Моны . Руалдъ . Свѣньстиръ . Алданъ . Тилии 39. Апубкарь . Свѣнь 31 . Вузелѣвъ 32 . и Синько биричь . послании ѿ Игорѧ . великого кнѧзѧ Рускаго . и ѿ всеӕ кнѧжьӕ 33 . и ѿ всѣх людии Рус̑коє 34 земли (http://litopys.org.ua/ ).
    Именно для этого хронопласта мы видим 10 имен из топ-20 шведского антропонимикона.
    Однако, и здесь не все так просто.
    Прежде всего, как мне кажется, представленность в нем имен, находящих параллели в скандинавской рунической традиции, все же достаточно заметно отличается от того, которого следовало бы ожидать, исходя из топ-листов – хоть шведского, хоть датского.
    Как понятно, чем чаще встречается имя в скандинавской традиции, тем выше его шансы попасть в некую выборку.
    Между тем, среди варяжских имен второго хронопласта все же очень заметное место занимают имена, либо находящиеся в нижней части шведского и датского топ-листов, либо вообще в него не попадающих.
    Более того, «Ряд без труда этимологизируемых личных имен (как «настоящих» имен, так и имен-прозвищ) не имеет соответствий в других северогерманских языках» (Николаев 2012: 402).
    Например: «Въиск-овъ (притяж.) = Wisk м. В Скандинавии имя не отмечено.
    … Гунастръ = Gunastr м. Прямого скандинавского соответствия нет…
    Егри = Egri м.Подобное скандинавское имя не засвидетельствовано. …
    Истръ = Istr м. (?)Подобное скандинавское имя неизвестно …
    Сфанидръ = Sfanidr ж. Это имя собственное в северогерманских языках не засвидетельствовано …
    Ик-овъ (притяж.) = Iku ж. (?).По-видимому, это форма от женского имени, не употребительного у германцев Скандинавии» (Николаев 2012: 404-405).
    В качестве отступления: у меня вызывает сомнения и предложенная С. Л. Николаевым интерпретация последнего имени как женского, и его реконструкция. Скорее, думаю, его стоит реконструировать как Икъ – и сопоставлять с засвидетельствованным в летописи Икмор.
    Впрочем, это лишь мое предположение — посмотрим.
    Наконец, не поддается этимологизации и  *Фрутанъ.
    По фонетическим же особенностям основная масса имен второго хронопласта также не может быть возведена ни к древнешведскому, ни к древнедатскому ареалу, и представляет собой реконструируемый С. Л. Николаевым диалект.
    Здесь отдельно отмечу такие существенные для варяжской дискуссии имена как «Акунъ (русифицированная форма Якунъ) = Akun м. Др.-шв. Hakon, Hakan, др.-дат. Hakun, др.-сев. Hákon из ПСГ *hanhakuniR, *hanha-kunaR» и «Иворъ = Iwor м. Др.-шв. Ivar, др.-дат. Iwar, др.-сев. Ívarr. Из ПСГ *ihu-har(j)aR».
    Это же в полной мере касается и отмеченных Вами пересечений с топ-листами.
    Прежде всего, мы имеем «Bern, -geld при др.-сев., др.-шв. и др.-дат. Biörn, -giald)» (Николаев 2012: 402) – из-за «отсутствия дифтонгизации *TelT > TialT, TiölT» в реконструируемом им диалекте.
    Также, это касается всех варяжских имен, которые проявляют рефлекс ПСГ /þ/ как /t/: для реконструируемого С. Л. Николаевым диалекта «произношение рефлексов *þ, *đ как смычных [t], [d] подтверждается тем, что в словах из других северогерманских языков эти звуки передаются как ф, з» (Николаев 2012: 402).
    А Турберн отличается и по фонетическим характеристикам второго компонента.
    Фактически, для этих имен из приведенного Вами списка пересечений с шведским и датским топ-листами здесь остается лишь «Фуръстѣнъ = Þurstên м. Др.-сев. Þórsteinn, Þósteinn. Из ПСГ þor-stainaR. Особенность — рефлекс ф < *þ (в КСГЯ т)» (Николаев 2012: 408).
    Далее, к реконструируемому С. Л. Николаевым диалекту относится и «Алданъ (2x) = Aldan м. Др.-шв., др.-дат. Halfdan, др.-сев. Hálfdann из ПСГ *halfa-đanaR».
    Равно как и «Гунар-ев (притяж.) = Gunari (dimin.) м. Др.-шв., др.-дат. Gunnar, др.-сев. Gunnarr».
    А также «Свѣнъ (2x) = Swên м. Др.-шв., др.-дат. Sven, др.-сев. Sveinn. Из ПСГ *swainaR.».
    Наконец, «Улѣбъ (3x), Улѣб-овъ (притяж.) = Ulêb м. Др.-шв., др.-дат. Olaf, Olef, др.-сев. Óláfr, Óleifr. Из ПСГ *anu-laiƀaR».
    Последнее имя заслуживает особого внимания, поскольку в представленном в летописи сравнительно ограниченном перечне, все же некоторые имена повторяются, и как раз Улеб – трижды.
    Имя «ÓlafR/-læifR», с которым следует сопоставлять Улеб (Гиппиус 2006: 96), занимает лишь девятую позицию в шведском топ-листе (52 +7 фиксаций) (Petersen 2007: 272, Tab. 1).
    И отсутствует в датском топ-листе.
    Дважды повторяется Прастен\Фрастен: «Фрастѣнъ (1х), Прастѣнъ (2х) = Frastên м.Др.-шв., др.-дат. (поздн.) Frøsten, др.-сев. Freysteinn. Из ПСГ *frawjastainaR» (Николаев 2012: 407).
    Если иметь в виду сопоставляемое с ним Frøystæinn, то оно в шведском топ-листе занимает двадцать шестую позицию (27 фиксаций). А в датском топ-листе отсутствует.
    Дважды повторяется Турберн – занимающее восьмую позицию в шведском топ-листе (56+2 фиксации).
    На этом фоне заслуживает внимания, думаю, также то, что в варяжском списке отсутствуют входящие в первую пятерку шведского топ-листа «UlfR 75+6» и «Anundr/Ônundr 63 + 3».
    Таким образом, в варяжских именах второго хронопласта вырисовываются свои лидеры по популярности – что отличает структуру антропонимикона и этого хронопласта от шведского и датского ареалов.
    При всей статистической недостаточности этой выборки все же вырисовывающиеся тенденции заслуживают внимания.
    В структурном же отношении прежде всего заслуживает внимания еще более выраженная, нежели в первом хронопласте, популярность модели со вторым компонентом «-(v)aldr»: Ингивлад, Алвад, Роалд, Руалд, Инегельд.
    А также популярность имен на «-i»: Искусєви, Слуды, Либи, Кары, Каршевъ (от Карши), Єгри, Гунаревъ (от Гуннари), возможно Клєковъ (от «Klek (или Kleki) м»), Стегги, Сфирка («Сфирь-ка (суффикс.) = Sfiri м.»),  Гудовъ (от Гуды: «Гуды (притяж.), Гуд-овъ = Gudi м.»). Фудри, Тулбовъ («Тулъб-овъ (притяж.) = Tulbi м.»),. Куци, Бруны, Моны».
    То есть, 15 или 16 имен, около 25% списка второго хронопласта.
    Впрочем, эта модель достаточно популярна и в руническом антропонимиконе (Petersen 2007: 289-290) – навскидку, примерно те же 25% имен.
    Однако, по заключению С. Л. Николаева, варяжские имена на «-i» из этого перечня в фонетическом отношении демонстрируют особенности реконструируемого им диалекта – что отличает их прежде всего от древнешведского (где в соответствующей позиции — -е), и, в меньшей степени – от древнедатского.
    Полагаю, что эти результаты также показывают существенное своеобразие варяжского антропонимикона второго пласта – которое не позволяет в целом возводить его ни к шведскому, ни к датскому ареалу.
    Но, с другой стороны, при наличии определенной преемственности с первым хронологическим пластом (и даже более заметном проявлении некоторых тенденций), в целом при переходе ко второму наблюдаются очень заметные изменения варяжского антропонимикона древнерусской традиции.
    Как, однако, интерпретировать эти изменения?
    Поскольку от одного контрольного среза (912 год) до другого (944 год) прошло всего тридцать лет, то предполагать здесь результат естественной эволюции не приходится.
    Поэтому, во-первых, можно предположить, что часть этих изменений существовала и ранее – но, в силу малого объема выборки первого хронопласта не проявилась.
    Однако, для модели на «-i», учитывая ее резко выраженную популярность во втором пласте, такое предположение можно все же принимать, думаю, лишь отчасти.
    Во-вторых, здесь можно бы видеть фактор, который предложил учитывать А. Г. Кузьмин, разделяя русь Рюрика с братьями от руси Олега и Игоря (см. в статье).
    Однако, скорее можно полагать, что особенности реконструируемого С. Л. Николаевым диалекта следует связывать с русью Олега и Игоря – что коррелирует и с фонетическими особенностями собственно этих двух имен (тогда как имя Рюрик показывает «не свойственное КСГЯ сохранение огубленности переднерядных гласных»; С. Л. Николаев связывает  особенности имени Рюрик «с предположительно древневосточношведской фонетикой» — что, как мне кажется, требует дальнейшего обсуждения).
    Наконец, в-третьих, возможно, здесь следует также внести поправку в другой вывод А. Г. Кузьмина — о том, что скандинавы включаются в состав варягов и начинают широко проникать на Русь со времен Владимира.
    И, соответственно, удревнить эту датировку до времен Игоря. Что будет лучше коррелировать и с данными саг (знающих уже Ольгу-Алогию), и, думаю, и с данными археологии.
    По данным летописи, для этого похода Игорь собирал весьма широкую коалицию – и в том числе посылал специально к варягам.
    Упомяну, что Е. А. Мельникова предлагала рассматривать имена послов в договоре Игоря именно как представляющих эту широкую коалицию: «В договоре с греками 944 г. среди лиц, участвовавших в заключении договора, упоминается Арфастъ, который выступает от имени ливов» (Мельникова 2001: 328).
    Вне зависимости от того, насколько Е. А. Мельникова права, рассматривая Ливи в этом перечне не как имя – а как народ, интересы которого представляет «наместник Арфаст» (мне все же кажется более предпочтительным усматривать здесь имя Ливи), явно, что компания в этом перечне подобралась весьма пестрая (включая в том числе и представителя «купца Оутина»).
    Поэтому возможно, что на формирование выборки второго хронопласта повлияли как первый фактор, так и второй, но и особенно — третий.
    Но это нужно уточнять дальше.
    При этом стоит отметить, что модель на «-i» в шведском руническом топ-листе сравнительно малопопулярна:
    ее нет в топ-10, и первое имя — «Tóki/Túki/Týki 41 +1», появляется лишь на пятнадцатой позиции; затем идет «Gunni 26 +1» на двадцать восьмой позиции и «Sibbi 26» на тридцатой; на 37-39 позиции – «Tófi/Túfi 23 3;  Tosti 23; Full(h)ugi 22 2»; потом уже известное нам Хельги; на 50-й — «Fasti 18»; ну, и ближе к концу идут «Þialfi 17», «Svarthôfði 16», «Brúni 15», «Ill(h)ugi 15», «Kári 15».
    Зато в датском наиболее популярное имя — «Tóki/Túki/Týki 22 +1»; на четвертой позиции – «Tófi/Túfi 11 +1»; на 11 и 12 – «Tómi/Túmi/Tummi 6» и «Tosti 6»; также в топ-лист входят «Bófi 5» и «Tóli/Túli 4».
    Весьма популярна модель на «-i» и на Эланде (20 имен из 85).
    Для сравнения, на Готланде – 8 из 90.
    Для норвежского ареала («inkl. Bohuslän och Jämtland») — 17 из 80. Для Норрланда – 10 из 60.
    По всей видимости, зона сравнительно более высокой популярности  модели на «-i» охватывает именно Ютландию и Эланд. Впрочем, это надо будет уточнить.
    Ну вот, вкратце и на скорую руку, мои соображения по этому вопросу.
    Как мне кажется, здесь, по крайней мере, есть что обсуждать.
    Что касается того, кого я считаю русью, то я высказался на этот счет в заключительной главе статьи (там же ссылки на предыдущие работы, где я говорю подробнее).P. S.
    В отношении Вашего «что касается «не могу найти» — то это понятно, ибо «норманизм» стоит на четком фундаменте …»: в предыдущем комменте я написал, что именно обнаруживал такие ошибки, и указал на них (см. мои предыдущие работы по проблеме) — но не стал устраивать из этого ритуальных индейских плясок. :)

    • Вестготы и Остготы при гуннском нашествии куда только не подались, последние покидали Причерноморье. Часть засела в горном Крыму. В среде остготов не могли не помнить о Балтике. Да и просто наугад, почему не могла часть подняться по Днепру к Балтике?

      • Приветствую, Уважаемый Прохор!

        Вестготы и Остготы при гуннском нашествии куда только не подались, последние покидали Причерноморье. Часть засела в горном Крыму. В среде остготов не могли не помнить о Балтике. Да и просто наугад, почему не могла часть подняться по Днепру к Балтике?
         

        Интереснейшая мысль! Как то в голову мне это не приходило. Надо будет поразмышлять..
         

        Предлагаю для словосочетаний типа «чисто скандинавская традиция погребений» использовать слово «исключительно».:) Исключительно скандинавской манерой я бы выбрал кремацию с ладьёй. Года три назад было сообщение, как в Прибалтике, не скажу твёрдо какая республика, прямо у порога действующей школы раскопали погребение в ладье. Пестрота типов погребений показывает, что в транзите участвовали все.

        Вероятно, как опорную версию, можно принять Вашу трактовку. В принципе, Лебедев рассматривал, упрощение погребений в ладье в качестве пути возникновения камерных погребений.
         

        • Вообще-то «засевшим в Крыму» остготам еще нужно было добраться ( пусть и недалеко) до Днепра, построить суда и  плыть по Днепру, вокруг которого жили их друзья-гунны.  Затем перебраться через пороги и плыть дальше неизвестно по какому руслу — или дальше по Днепру, или по Припяти, или еще куда. Иначе говоря, куда и как плыть по Днепру готы вряд ли знали. Они добирались до причерноморья другим путем.

    • По поводу имен скандинавских послов: помимо Николаева, их исследовал А. Циммерлинг. Из списка послов князя Олега, согласно Циммерлингу, все являются носителями скандинавских имен, кроме Актеву, это имя неопределимо. И все определенные Циммерлингом имена послов Олега встречаются как в сагах, так и в рунических надписях на камнях. Антинорманисты, считающие русь выходцами из какого-либо иного региона, кроме Скандинавии, не пробовали проверить данные ПВЛ об именах послов по письменным источникам предполагаемого региона? К примеру, сторонников версии о том, что русы якобы балтийские славяне, почему-то нет объяснения того факта, что у древнерусской аристократии полностью отсутствуют имена вроде Дражко, Никлот, Табемысл, Мстивой и т.д. Как и нет попыток отыскать в источниках балтийских славян с именами вроде Карлы или Инегельд.

  • Да, Мстислав, спасибо!
    Мне тут еще пришли в голову кое-какие соображения.
    Прежде всего, я предлагаю выделять отдельно модель на «-и» – и модель на «-ы».
    Такое разделение кажется мне не только правомерным, но и необходимым. Поскольку, при всей родственности, рефлексы все же отличаются.
    Тогда мы имеем в первом хронопласте только модель на «-ы» (Карлы, Гуды).
    А во втором хронопласте к модели на «-ы» (Слуды, Кары, Гуды, Бруны,  Моны) – добавляется модель на «-и»:
    Либи, Егри, Фудри, Карши, Стегги, Сфири, Куци, Тулби.
    Соответственно, если я прав в необходимости такого разделения, то это свидетельствует в пользу варианта о повышенной роли третьего фактора в формировании различий между первым и вторым хронопластами.

  • Только сейчас обратил внимание на замечание И. Гаглоева:

    «По поводу замечаний ув. Л. Клейна о том, что «норманизма» в мире — нет, я бы на Вашем месте ув. Алексей Ромачук дал бы ссылку на вышедшую в 1993 году в издательстве Oxford University Press в 1993 году книгу Н.В. Рязановского A History of Russia (5 edition) в который последовательно критиковались норманисткие построения:
    * На последовательно антинорманистских позициях стояли В.А. Рязановский и его сыновья – А.В. и Н.В. Рязановские».

    Совет ув. И. Гаглоева А. Романчуку не очень удачен. Я утверждал, что норманизма в мире нет. Хочешь опровергнуть Клейна? Казалось бы, ну и покажи, что норманизм в мире есть — приведи цитаты «норманистов», из которых будет видно, что есть ученые, которые декларируют положения «норманнской теории». Но вместо этого ув. Гаглоев приводит (и советует Романчуку привести) АНТИНОРМАНИСТСКИЕ положения Рязановских. Почему именно их? Мог бы взять и других антинорманистов. Так я же и не отрицаю, что антинорманизм был и есть. Я отрицаю существование НОРМАНИЗМА в науке.

    Если, конечно, не считать норманизмом, как это делает Романчук и еще кое-кто, просто признание варягов скандинавами. Но тогда почти все историки — норманисты. Даже многие из тех, кто слыли заядлыми антинорманистами. Например, Рыбаков, Мавродин, Арциховский.

    • Очень рад, что Вы ответили уважаемый Лев Самуилович.
       
      Хотите, чтобы я показал Вам «норманизм»? Чтож, попытаюсь.
       
      I. Немецкий филолог и историк Готфрид Шрамм в своей статье «Altrußlands Anfang: Historische Schlüsse aus Namen» (Rombach Wissenschaften. Reihe Historiae, Freiburg, 2002) заявляет о том, что ряд авторов, исследующих происхождение этнонима «Русь», пытаются «навязчиво» доказать связь финского Руотси, шведского гребцы и местности Рослаген.
       
      Скажите, пожалуйста, если в какой-то простой научной области есть некие навязчивые попытки доказать что-либо, которые при этом критикуются, то о чем это говорит?
       
      II. Ваш ученик В. А. Назаренко в своей монографии «Древняя Русь и славяне (историко-филологические исследования)» пишет о том, что:
       
      * всякое уклонение от этимологии др.-русск. русь < др.-сканд. *rops «гребной, имеющий отношение к гребным судам» карается отлучением от науки. В этих условиях любая попытка завести даже деликатный, нюансированный разговор поперек скандинавоцентричной opinio communis требует научной смелости.
       
      Это тоже «просто наука»? Обычная такая наука? Вопрос, само собой, риторический.
       
      III. Могу вспомнить и Ваше заявление, которые Вы озвучиваете в своей работе «Спор о варягах». Вы утверждаете там, что анти-норманисты полезны тем, что помогают найти слабые стороны в … эм-м … «просто науке». Мне вот интересно, а что это за «просто наука», которая нуждается в помощи со стороны? Я думал наборот, наука тем и наука, что сама ищет слабые стороны и не перекладывает свои обязанности на тех, кто к ней не относиться.
       
      Список можно продолжить.
       
      Возьмем, например, близкую Вам археологию. Западными исследователями камерных погребений отмечались такие аспекты, как принадлежность этих камерных погребений в непосредственно Скандинавии – влиятельным иностранцам и местным торговцам [Gräslund & Müller-Wille, 1992], далее заимствование шведскими скандинавами данного обряда на Руси [Steuer H., 1984] (интересно у кого?) и наконец древнейшее погребение такого типа (конец 8 века), если не считать множественные сакские погребения, в земле балтийских славян [Gerds M., 2011]. Cложив, образно говоря, «2 + 2», можно получить «анти-норманизм», учитывая также камерное погребение в Ральсвике 9 века [Herrmann & Warnke, 2008] и целый комплекс таких погребений в Польше, ряд из которых на основании типологического анализа вещевого наполнения и радикарбонных дат может быть датирован второй половиной 10 века [Buko А. et al., 2013] т.е. почти тем же самым временем, когда, по словам К. Михайлова «большинство древнерусских и североевропейских камер были возведены одновременно, не ранее второй четверти Х в. или, возможно, во второй половине Х века» [Михайлов, 2005]. 
       
      Мне интересно, будет ли такой вывод, если выражаться словами Вашего ученика, «караться отлучением от науки»? Вопрос, разумеется, риторический.
       
      Если этого количества примеров не достаточно, то можно упоминуть еще один, например, недавно опубликованную статью на генофонд.рф – «Каким образом исследуют генетику Рюриковичей и что из этого получается?».
       
      Мимоходом нельзя не отметить, что автор статьи без всякой аргументации ad rem и по-сути имплицитно опираясь на аргументацию ad verecundiam утверждает, что происхождение черниговских князей от потомков Рюрика «по-видимому [sic!], представляет собой чистую фикцию». Это, конечно, вполне возможно, но почему нет ни ссылок на соотвестствующие работы (желательно до эпохи ДНК-тестирования), ни аргументации? Точно таким же образом автор «расправляется» со статьей С.С. Алексашина. Не менее, кстати, впечатляет аргумент со стороны одного из комментаторов, который причисляет С.С. Алексашина с Клёсовым и заявляет, что и работа С.С. Алексашина «не имеют никакого научного значения», поскольку тот ссылался на статью Newsweek, хотя аналогичным образом на точно также же данные из интернета, ссылался и Олег Балановский и завлабораторией генетики Института биологических проблем Севера Борис Малярчук. Последние, однако, избежали участи быть в «почетном списке». 
       
      Чем особенно примечательно статья Е.В. Пчелова, для чего я собственно и взял её в качестве примера, это применением определения «предельно ясен» к вопросу о происхождении «всей княжеской династии». Есть одна типологическая параллель, которая показывает, что «просто наукой» мейнстримная позиция по происхождению Рюриковичей не является. Если не вспоминать эпоху, когда Альберт Эйнштейнт отрицал квантовую физику, то сегодня нет таких известных ученых, которые бы использовали определение «предельно верна» по отношению к современной квантовой физике. Нет, потому что, для таких ученых все ясно. И поэтому применение Е.В. Пчеловым данного определения предельно ясно показывает, что пока что мы имеем дело с научной школой, где нужно заявить о верной позиции по определнному вопросу.
       
      ЛИТЕРАТУРА
      * Steuer, H. Zur ethnischen Gliederung der Bevölkerung von Haithabu anhand der Gräberfelder, Offa , Bd. 41 (1984) 
       
      * Gerds M. Groß Strömkendorf bei Wismar. Ein Gräberfeld der frühen Wikingerzeit bei den Ostseeslawen und seine Beziehungen nach Norden // Archäologie in Schleßwig, 13, 2010. Wachholtz Verlag, Neumünster, 2011.
       
      * Herrmann/Warnke 2008: Herrmann J., Warnke D. Ralswiek auf Rügen, Teil 5, Das Hügelgräberfeld in den «Schwarzen Bergen» bei Ralswiek. Schwerin, 2008.
      * Gräslund/Müller-Wille 1992 – A.-S.Gräslund/ M.Müller-Wille, Burial customs in Scandinavia during the Viking Age. In: E.Roesdahl/ D.M.Wilson (eds.), From Viking to Crusader. Scandinavia and Europe 800-1200 (Uddevalla 1992)
      * Buko А., Kara М., Price T. D., Duczko W., Frei K. M., Sobkowiak-Tabaka I. A unique medieval cemetery from the 10th/11th century with chamber-like graves from Bodzia (central Poland): Preliminary result of the multidisciplinary research // Archäologisches Korrespondenzblatt. Mainz, 2013
      * Михайлов, К. А. Древнерусские элитарные погребения X – начала XI вв. (по материалам захоронений в погребальных камерах) : дис. канд. ист. наук : рукоп. СПб., 2005. 

      • Приветствую!
        Уточню всего по одному моменту, касаемо камерных погребений.
        В настоящее время открытие новых захоронений в Скандинавии позволило пересмотреть и передатировать время их возникновения.
        Так, в Хедебю существовало две волны камерных захоронений, первая с временем возникновения до 850 года и вторая, появившаяся около 900 года [1]. При этом, отмечено отсутствие взаимосвязи камерных погребений с этнической принадлежностью покойников. Возникновение первых камерных захоронений Ладоги  Михайлов относит ко времени не раньше середины Х века [2]. Камерные захоронения Германии встречаются в VI-VIII веках в Гессене, Вестфаллене, Рейнланде, Северной Бельгии и практически исчезают к концу этого периода. Возникновение самых ранних камерных захоронений Бирки однозначно относятся к VIII веку [3].
        1. Silke Eisenschmidt. The Viking Age Graves from Hedeby./ /S. Sigmundsson (ed.), Viking Settlements and Viking Society. Papers from the Proceedings of the Sixteenth Viking Congress 2009 (Reykjavík 2011) 83-102.
        2.   Михайлов К. А. Время появления камерных погребений в Старой Ладоге.//Седьмые чтения памяти Анны Мачинской. Старая Ладога. 21 — 23 декабря 2002 года. Сборник статей / Научный редактор Д. А. Мачинский. СПб.: Издательство «Нестор-История» СПб ИИ РАН, 2003. — 302 с.
        3. Silke Eisenschmidt. Kammergraber der Wikingerzeit in Altdänemark. Universitätsforschungen prähistorischen zur Archäologie. Bd. 25.152 pages, 25 Abb., 6 Karte, 42 Tafeln. 1994. Bonn

  • Уважаемый Инал,

     1. Ваш риторический вопрос: «Скажите, пожалуйста, если в какой-то простой научной области есть некие навязчивые попытки доказать что-либо, которые при этом критикуются, то о чем это говорит?»

    Ни о чем, кроме того, что какому-то исследователю не понравилось то, что некие попытки повторяются. Попытки могут быть хороши, могут быть плохи. Критикуют их по делу или не по делу. Он счел их «навязчивыми». А Вы что подумали?

    2.Вы спутали московского филолога Назаренко с моим учеником питерским археологом Назаренко. Они всего лишь однофамильцы. Однофамилец моего ученика заявил, что «всякое уклонение от этимологии др.-русск. русь < др.-сканд. *rops «гребной, имеющий отношение к гребным судам» карается отлучением от науки». Это попросту неверно. Многие производят от других корней, а я вообще полагаю, что этимология слова «Русь» не имеет существенного значения для проблем этногенеза. И никто меня от науки не отлучал.

    3.Вы приводите мое «заявление» о некоторой пользе антинорманистов несмотря на их общую неплодотворность. Простите, а чем оно доказывает существование норманизма?

    4. Далее Вы приводите камерные погребения, считая, что они не скандинавские. Я знаю, что ряд ученых считает их скандинавскими. Допустим, что Вы правы. И что, значит, надо этих ученых, с Вами несогласных, называть норманистами? Чем это вообще доказывает наличие норманизма?
    Вы заявляете, что тех, кто считает камерные погребения не скандинавскими, карают отлучением от науки?  Даже если бы это было так, это еще не норманизм.  И это вообще не научное направление, не какая-то «теория», не какой-то -изм. В худшем случае это субъективность и групповщина. Но на деле за это не отлучают. А от науки отлучают по делу не за некий вывод, а за отсутствие научной методики и знаний.

    5.Ваше негодование по поводу комментария Е. В. Пчелова к моей статье и вовсе странно. Коллега Пчелов высказал разумные претензии ко мне, к коллеге Волкову и другим авторам по поводу недостатков наших работ – недостаточной источниковедческой проработки вопроса. Его отзыв — это не исследование, это всего лишь критический комментарий. Он не обязан приводить все ссылки и т. п. – это была наша забота, и мы их не привели. Mea culpa! Его отзывы о тех или иных авторах могут казаться Вам слишком резкими или необоснованными. Но при чем здесь вопрос о наличии или отсутствии норманизма?

    Итог. Я Вас просил привести высказывания ученых, в которых они бы утверждали нечто, что можно было бы оценить как норманизм – как некую зловредную теорию. Ни в одном из Ваших пяти пунктов Вы этого не сделали. Даже близко к этому не подошли.

    У Вас есть желание доказать этот тезис. Но кроме желания нет ничего.

     

    •  
       
      Уважаемый Лев Самуилович, Вы говорите о существовании оппозиции «просто наука» vs анти-норманизм, соответственно для того, чтобы доказать, что никакой «просто науки» — нет, мне в действительности нужно просто показать, что представители постулируемой «просто науки» не соответствуют этой самой «просто науке».
       
      Поэтому данные о камерных погребениях я привел вовсе не зря. Возьмем монографию Г. C. Лебедева «Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси» (2005). Это не статья на частную тему, это работа обобщающего плана. В главе 5.4. «Археология Ладоги» Г. C. Лебедев разбирает вопрос о камерных погребениях. Как Вы думаете ув. Лев Самуилович, он перечисляет все точки зрения по этому вопросу, как бы должен был сделать представитель «просто науки»? Нет. Он озвучивает только одну точку зрения. Камеры — шведские. Более того, статья Steuer’a от 1984 года Г. C. Лебедеву прекрасно известна, он её цитирует, но не точку зрения самого Steuer’a. Другие работы вроде Gräslund/Müller-Wille просто не упоминаются. 
       
      Мне кажется это достаточный пример, который ставит точку над i в поднятом Вами вопросе.
       

      • Нет, уважаемый Инал!

        Приводимые Вами случаи могут доказать только субъективность Глеба Лебедева или любого другого ученого в тех или иных обстоятельствах, но они не доказывают того, что он придерживается некой особой вредной теории, которую реконструируют антинорманисты. Он ее нигде не излагает. Ни он, ни какой-либо другой ученый. Ее лишь реконструируют антинорманисты, исходя из своих подозрений, что некая особая теория стоит за теми или иными поступками ученых, которые (поступки или сами ученые) антинорманистам не нравятся. Потому что они не поддерживают излюбленную антинорманистами идею. Вот и всё.

        • А причем тут некая вредная теория? Я же не Фомин. Мне просто не понятно почему, например, анти-норманисткой гипотезе А. Романчука в рамках предлагаемой Вами оппозиции отказано входить в число «обычной науки».
           
          То есть Г. C. Лебедеву можно быть весьма субьективным в вопросе происхождения камерных погребений, просто даже не упоминая о том, что ряд специалистов рассматривает их, как принадлежащих приемущественно иностранцам [Björn Ambrosiani, 2005] и при этом оставаться в рамках «обычной науки»; далее ряду других представителей «обычной науки» можно, несмотря на критику западных же филологов (Г. Шрамм), «навязчиво» обосновывать связь Руотси и Рослагена (Г. Шрамм) и при этом оставаться в рамках «обычной науки»; и наконец opinio communis «обычной науки» может быть весьма догматичным (А. В. Назаренко) и при этом все равно оставаться в рамках той самой «обычной науки».
           
          У Вас странно получается. Норманизма, как научной школы или подхода — нет, есть «обычная наука». А анти-норманизм — есть и это не наука. 
           
          ЛИТЕРАТУРА
           
          Björn Ambrosiani (2005) Birka and Scandinavia’s trade with the East, in R. Kovalev & H. Sherman (ed.) Festschrift 2 for Thomas S. Noonan, University of Minnesota (Russian History /Histoire Russe 32/3-4): 287-296. Pittsburgh (PA):University Center for International Studies, University of Pittsburgh.

          • А откуда Вы взяли,что я вывожу антинорманистские штудии за пределы науки? Лженаучными работами я считаю сочинения Тюняева, Клёсова, Чудинова, а ни Романчука, ни даже Фомина я к лженауке не причислял. Ни я, ни наш сайт в целом. Мы критикуем в их работах недоказанные и бездоказательные положения, отмечаем слабость методики, безусловно ненаучный стиль (Фомин). Но посмотрите мою рецензию на труды Фомина в «Споре о варягах». Она гораздо более уважительна, чем выпады Фомина в его книге обо мне («Голый конунг»). А уж Романчук вообще приплетен Вами зря. Его работы очень талантливы, интересны, и, хоть они порою направлены против моих выводов, я их читаю с восхищением и огромным удовольствием. И я всячески способствовал их появлению на сайте.

            Что касается самой концепции антинорманизма, то эта концепция или тенденция действительно хоть и проявляется в науке, носит не научный характер, а идеологический. Научные аргументы ее слабы, она больше преуспевает в критике, чем в положительном построении. Балто-славянская интерпретация варягов до сих пор (уже много десятилетий) фигурирует не как солидная разработка, а как совокупность мимоходом высказанных выпадов против «норманистов».

            На деле «норманнской теории» нет, норманизм ни одним ученым не сформулирован от своего имени, а сформулирован исключительно антинорманистами — как обвинение, как теория, которая подозревается в скрытом виде за теми трактовками фактов, которые неугодны антинорманистам. Поскольку так, антинорманизм (он существует и самоопределяет себя так) не есть научная концепция, а есть идеологическая тенденция, нацеленная на то, чтобы сформировать противостояние, имеющее идеологические задачи.

            Романчук находит иное оправдание: норманисты — это просто те, кто считает варягов скандинавами, норманнами, а не славянами. И термин «норманизм» просто использован для легкости различения ученых с разными взглядами. А как, мол, еще называть тех, кто считает варягов скандинавами?

            Здесь три промаха. Во-первых, само деление. Тогда почти все русские историки и археологи (даже Рыбаков и Мавродин) становятся норманистами.

            Во-вторых, это и нелегко — тут очень много оттенков. Скажем, как быть с теми, кто считает часть варягов скандинавами, а часть — не считает? Или с теми, кто считает скандинавами, но полагает, что они не сыграли никакой роли на Руси? И т. д. А как быть с историками татарского ига — разделить их на татаристов и монголистов? А как быть с теми, кто считал, что ига в сущности не было?

            В-третьих, а зачем так уж необходимо неких ученых окрестить, привесить ярлык? Ярлычок нужен как клеймо — тому, кто хочет заклеймить несогласного со своими взглядами.

            Так что как ни крути, норманизма в науке нет. А антинорманизм есть, он есть только в русской науке, и в ней он означает ненаучную тенденцию — тенденцию идеологическую.

            • Большое спасибо за добрые слова в мой адрес, Лев Самойлович!
              Также большое спасибо Иналу и Акселю Винтерманну за интересные и очень информативные комментарии!
              Что касается поднятых в последних комментариях вопросов (в том числе «отсутствия норманнизма»), то сейчас, к сожалению, плотно занят другими делами. Но попозже постараюсь выбрать время и высказаться.
              Всего доброго!

            • Хотелось бы начать ответ Вам – ув. Лев Самуилович – с цитаты известного российского историка Арона Гуревича:
              «* Слова старого историка «История – это наука, не больше и не меньше», убедительные в XIX веке и даже еще на рубеже нашего столетия, ныне звучат двусмысленно, претенциозно и потому во многом неправдивы. Вообще образ науки, руководствующейся исключительно требованиями точности, истины, стерильной по отношению ко всему человеческому – к идеям, страстям, вкусам, — кажется мне во многом ложным. Применительно к наукам о культуре – в особенности! Человеческие истины всегда и неизбежно антропологичны. Помещаясь в человеческих головах, владея живыми сердцами, истина, направляющая людей на те или иные поступки, не может не окрашиваться эмоциями, целевыми установками и даже эстетическими тонами. И незачем рыдать над утратой ею «химически чистой» нейтральности, которой она никогда не обладала! Для того, чтобы служить людям, истина, наука должна подышать их воздухом, пропитаться их стремлением и страстями. Худо, когда наука превращается в проститутку, но слепая девственность, страшащаяся всего земного, – бесплодна. Я утверждаю, что история – наука пристрастная, что работать, не имея никаких симпатий и антипатий, увлечений, склонностей, даже предвзятых идей, историк, который изучает людей, действовавших в обществе, совершавших поступки и движимых мыслями и страстями,– не может.» (c) Гуревич А.Я. История историка. М., 2004
               
              Если А. Гуревич прав, то кажется странным подчеркивать то, что анти-норманизм представлен только в России, когда только в России данная тема может найти своих слушателей. Кому и зачем развивать анти-норманизм на Западе, когда только в России прочтение начала Древнерусской истории в анти-норманисткой перспективе может «владеть сердцем» такого историка и дает ему превносить соответствующие «эмоции, целевые установки и даже эстетические тона». 
               
              И наконец, если Вы признаете, что анти-норманизм в версии А. Романчука часть науки, то непонятно почему его взгляды Вы классифицируете в качестве «анти-норманизма», а тех кто видит в варягах-Руси – скандинавов, принявших определнную роль в образование Древнерусского государства, рассматриваете, как не имеющих никакого ярлыка? Разумеется, Вы правы, что Рыбаков не может быть назван – норманистом, но и для отстаивавшейся им точки зрения, наверно, можно дать свое емкое определение. Однако, обсуждение этого, уже, как мне представляется, выходит за рамки нашего диалога.

              • Инал, не могли бы Вы пояснить Вашу мысль? Почему Вы считаете, что антинорманизм может найти благодарных слушателей только в России? Почему бы, например, англичанам или сицилийцам не питать такие же эмоции по поводу того, что варягов, возможно, на их территории никогда не было и, соответственно, они не могли повлиять на формирование их государственности? 

              • Иналу Гаглоеву.

                С Ароном Яковлевичем Гуревичем мы были приятелями. Насколько я его знаю, он никогда не противопоставлял страсть и научную объективность. У него была именно страсть к научной объективности и к новациям, познанию нового. Объективному познанию. В антинорманизме мы видим страсть (несомненную, никто не отрицает), направленную извне науки и нацеленную не на объективность, а на доказательство заданной заранее идеи. На отрицание реальности и всяческие ухищрения ради этого. Общая линия Романчука в этом вопросе совпадает с традиционной концепцией антинорманизма в его современном выражении — поэтому я определяю эти его этюды как антинорманистские. Но я не только Романчука, но также и Фомина признаю действующими в науке (Вы намеренно искажаете мои взгляды или нечаянно? — я никого из них к лженауке не причислял), хотя они и вносят в нее ненаучные приемы — Фомин больше, Романчук — гораздо меньше. Он старается очистить антинорманизм от ненаучных приемов и посмотреть, что получится.

      • Поэтому данные о камерных погребениях я привел вовсе не зря. Возьмем монографию Г. C. Лебедева «Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси» (2005). Это не статья на частную тему, это работа обобщающего плана. В главе 5.4. «Археология Ладоги» Г. C. Лебедев разбирает вопрос о камерных погребениях. Как Вы думаете ув. Лев Самуилович, он перечисляет все точки зрения по этому вопросу, как бы должен был сделать представитель «просто науки»? Нет. Он озвучивает только одну точку зрения. Камеры — шведские. Более того, статья Steuer’a от 1984 года Г. C. Лебедеву прекрасно известна, он её цитирует, но не точку зрения самого Steuer’a. Другие работы вроде Gräslund/Müller-Wille просто не упоминаются.

        Прошу прощения, но Глеб Сергеевич в монографии «Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси» отстаивает только свое мнение, о южнодатском происхождении камерных могил Плакуна, но не более того, о чем у него и сделана ссылка на  собственную  диссертацию (Лебедев Г. С. Погребальный обряд скандинавов эпохи викингов.  1972) строкой ниже. Выводов в статье Zur ethnischen Gliederung der Bevölkerung von Haithabu anhand der Gräberfelder о каком то заимствовании камерных погребений Руси нет. Цель Steur’a  была показать как камерные могилы возникли у датчан, а история возникновения самого обряда оставалась за пределами статьи. По этой причине, в выводах Steur пишет только о связи факта появления камерных могил со шведскими завоевателями.
        Фраза, о которой Вы пишите находится не в выводах, а в третьем параграфе раздела Gräberzahl und einwohnerzahl.
        Die Verbindung mit der schwedischen Eroberergruppe, die diese Sitte der Kammergräber — übernommen im fernen Rußland — von Mittelschweden nach Dänemark gebracht hat, liegt alsonahe, wenn auch darüber hinaus besser von einem internationalen skandinavischen gehobenen Lebensstil gesprochen werden sollte.
        Смысл её, вообще то, противоположнен тому, что Вы пишете  — от шведов обычай камерных погребений был перенят в далёкой Руси, ими же он был принесен близлежащую Данию.
         
         

        • Здравствуйте ув. г-н Винтерманн. Попытаюсь ответить на оба Ваших комментария. 
           
          Если Вы не против, обойду вниманием Ваши замечания относительно позиции Г. C. Лебедева, поскольку они не затрагивают того существенного, что я хотел донести до ув. Л. С. Клейна. 
           
          Начну со статьи Steur’a. Перевести его и понимать написанное им так, как предлагаете Вы возможно только в том случае, если игнорировать структуру предложения и семантическое поле слова übernommen, куда входят такие значения, как ‘получать’, ‘взятый’. Я считаю, что Steur и тем более редакторы журнала вряд ли были косноязычными или лояльными к косноязычию. 
           
          Теперь, что касается Вашего первого комментария. Во-первых благодарю за ссылки на неизвестные мне работы. Что касается датировок, то нужно отметить, что многое зависит от методологии автора. На основании типологического анализа можно варьировать даты и по-разному интерпретировать (в рамках допустимого разумеется) многие погребения. Решающее значение, как мне представляется, имеет вторичное подтверждение типологического анализа на основе радиокарбонных датировок. 
           
          Впрочем, у меня нет пока оснований сомневаться в правильности приведенных Вами данных. Но тем не менее проблемы все равно остаются.
           
          Во-первых, как утверждает известная исследовательница камерных погребений в Бирке — Анна Грэслунд в своей монографии 1980 года — прототипы данного обряда обнаруживаются в Германии и Фрисландии и его распространение связано с иностранными купцами:
           
          * In relation to the chamber graves of Birka, Gräslund examined the question of the origins of the chamber grave-custom. She points to the burial sites of Merovingian and Carolingian Periods in Westphalia, Lower Saxony and Schleswig-Holstein which can be regarded as prototypes. © Andrzej Buko (ed.) Bodzia: A Late Viking-Age Elite Cemetery in Central Poland // Brill Academic Pub (2014)
           
          * Anne-Sofie Graslund seems however to be of the opinion that chamber-graves at Birka are connected with influences from the Frisian area and the custom of building chambers came to Birka with foreign merchants. © Lehtosalo-Hilander, P.-L. (1982), Luistari I. The Graves. Suomen Muinaismuistoyhdistyksen Aikakauskirja 82:1. Helsinki.
           
          Теперь, что касается распределения данных погребений тем или иным группам. В своей монографии 1980 года Анна Грэслунд распределяла их, как иностранным торговцам, так и местным скандинавам:
           
          * Anne-Sofie Graslund (1980:80f.) interpreted the rich chamber graves of Birka — and it was here that the «oriental» luxury costumes were most common — as probably representing the burials of Scandinavian as well as foreign traders and their families and their wives. © Byzantium and Islam in Scandinavia : acts of a symposium at Uppsala University June 15-16 1996 / editor: Elisabeth Piltz. Åströms Förlag (1998).
           
          В статье 1989 года она высказывалась в пользу их отнесения скандинавским дружинникам [Graslund, A.-S., 1989]. В совместной статье Грэслунд с немецким специалистом по археологии Хедебю — М. Мюллер-Вилле, посвященной вообще погребениям Скандинавии в эпоху Викингов, они утверждали, что доказательства свидетельствуют о заимствовании обряда камерных погребений в Скандинавии, предшественниками которых являются погребения «Friesland, Lower Saxony and Westphalia». Богатые камерные погребения Бирки и Хедебю, по мнению Грэслунд и Мюллер-Вилле, принадлежат семьям «prominent foreign and native merchants» [Graslund & Muller-Wille, 1992].
           
          Тем не менее некоторые исследователей рассматривают данные погребения (не только богатые), как принадлежащие в большей степени иностранцам. Так, например, полагает шведский специалист по археологии Бирки — Бьёрн Амброзиани:
           
           
          * There are several hypotheses on the identity of those buried in the chamber-graves, ranging from members of the retinue (cf. Graslund 1989: 162; Jansson 1997: 18) to people from a different geographical and cultural region (Ambrosiani 2005). (c) Linderholm A., Jonson C. H., Svensk O., Liden K. Diet and status in Birka: stable isotopes and grave goods compared // Antiquity. 2008.
           
          Данная точка зрения, в отношении погребений Бирки, отражена им также в научной энциклопедии «Medieval Archaeology: An Encyclopedia» (New York: Routledge, 2001) и в научной энциклопедии «Medieval Scandinavia: an Encyclopedia.» (New York: Taylor Francis, 1993):
           
          * The «foreign burials,» inhumations in coffins and chamber graves, were confined to areas on the edge of the town. These graves are probably of foreign merchants, craftsmen, and their families, either Christian or Muslim, who came from East and West.
           
          В принципе именно её, как я понимаю, озвучивает Julian D. Richards в оксфордской серии «The Vikings: A Very Short Introduction» (2005):
           
          * Birka also had several cemeteries, and Stolpe excavated 1,100 burials, including 119 rich chamber graves. They represent a cosmopolitan mercantile community with wide-ranging trading contacts. 
           
          Поэтому, само собой, наличие погребений 8 века в Бирке еще ничего не говорит нам об этнической принадлежности тех, кто похоронен. 
           
          Отмечу также довольно быстрое исчезание этого обряда в Скандинавии, отсутствие развития в 11-12 веках, в отличие от Руси и Южной Балтики, что, как минимум, говорит в пользу большей нативности данного обряда на данных территориях.
           
          Кстати, считаю вообще вполне допустимым поставить вопрос о том, не были ли данные ‘foreign merchants’ Бирки и Хедебю теми, кто и распространял «скандинавское» влияние, как в Южной Балтике, так и на Руси:
           
          * Так, например, спор о роли скандинавов в жизни древнего общества Юго-Восточного Приладожья археологи решали на основе изучения двух основных проблем: есть ли в Юго-Восточном Приладожье погребения, совершенные по обряду, характерному для Скандинавии и насколько значителен пласт вещей скандинавского происхождения в погребальном инвентаре Приладожских курганов. Первый из этих вопросов решался по-разному, но даже те исследователи, которые признавали существование здесь погребений, совершенных по «скандинавскому» обряду, в качестве примера приводили только погребения в ладье. Однако, среди всего многообразия курганных древностей, только в в кургане № 19 могильника Усть-Рыбижна, надежно зафиксированы остатки ладьи (Бранденбург 1895: 102). При ближайшем же рассмотрении характеристика этого комплекса как «погребения в ладье» вызывает недоумение. Остатки сожжения на стороне действительно зафиксированы на основании кургана в его восточной части, остатки же ладьи, которые были прослежены по распространению железных заклепок, размещались в центральной части кургана, причем ладья была, видимо, перевернута над ритуальным очагом, на котором размещался типичный для Приладожских курганов очажный инвентарь. Таким образом, кроме факта наличия остатков ладьи со скандинавской погребальной традицией «погребения в ладье» этот памятник ничего не сближает и корректнее говорить еще об одном комплексе, имеющем некото- рые черты скандинавской погребальной обрядности. Сходная картина наблюдается и в инвентаре Приладожских погребений: ни в одном случае не зафиксировано комплекса, содержащего исключительно предметы североевропейского происхождения (Stalsberg 1982: 268–269). Эта ситуация – отсутствие в Приладожье «чисто скандинавских» комплексов – вынуждает нас говорить преимущественно о контактах, а не о роли некой постоянной группы скандинавов, проживавшей в этом регионе. Действительно, все зафиксированные к настоящему времени следы влияния скандинавов могут предполагать не только существование постоянного варяжского населения, но и знакомство местного населения со скандинавской культурной традицией. Безусловно, восприятие местным населением таких черт культуры, как элементы погребального обряда и, по крайней мере, женского костюма предполагают очень тесные и видимо длительные контакты непосредственно с носителями этой традиции. Однако, пути этих контактов могут быть различным. В качестве наиболее вероятных мы можем предположить постоянные поездки в этот район скандинавов, проживавших в Ладоге, где надежно зафиксированы следы их пребывания (Рыдзевская 1945: 58–62; Корзухина 1971б: 123–131), посещение жителями Юго-Восточного Приладожья Староладожского поселения и интенсивное движение скандинавов по трассе трансевразийской торговой магистрали, северный участок которой определенное время проходил по территории Юго-Восточного Приладожья (Богуславский 1993: 135–146). (c) Проблемы культурогенеза и культурного наследия: Сборник статей к 80-летию Вадима Михайловича Массона. Институт истории материальной культуры РАН, CПб: «Инфо Ол», 2009
           
          ЛИТЕРАТУРА
          * Anne-Sofie Graslund, Michael Muller-Wille «Burial customs in Scandinavia during the Viking Age» // From Viking to Crusader . Scandinavia and Europe 800 — 1200 (ed. E. Roesdahl and D. M. Wilson), Copenhagen, New York, 1992.
          * Anne-Sofie Graslund (1989). Resultate der Birka-Forschung in den Jahren 1980 bis 1988: Versuch einer Auswertung, in G. Arwidsson (ed.) Birka II/3: Systematische Analysen der Graberfunde ¨ : 151-174. Stockholm: Almqvist & Wiksell International.

          • Приветствую, Инал!
            Благодарю за обстоятельный комментарий!
            1) По übernommen. Вы абсолютно правы, что стоит обратить внимание на это слово. Но его нельзы вырывать из фразы übernommen im fernen Rußland. Вот семантика употребления übernehmen in.(übernommen является Рartizip II от übernehmen) указывает нам не на движение «из», а на движение «в». Это в русском языке возможно толкование конструкции «перенятый в» как «заимствованый из/от». А вот в немецком такое толкование конструкции übernehmen in невозможно. Примеры: übernehmen in die Liste -внести в список, Führung übernommen in der 2WD Rally Staatsmeisterschaft — Правила принятые в чемпионате по 2WD ралли-кроссу. Совершенно четкое понимание оборота «übernehmen in» даёт электронный Grammatisches Wörterbuch подготовленный в  Institut für Deutsche Sprache: jemanden in etwas aufnehmen — принимать кого-либо во что-либо.
            Таким образом,  оборот übernommen im fernen Rußland никак не может быть истолкован, как «взятый от далёкой Руси», а должен пониматься — «воспринятый далёкой Русью».
            2) По камерным погребениям. Полностью с Вами согласен, что камерные погребения в Бирке были заимствованием извне. Но. как я уже указывал, и Steur, и Eisenschmidt касаются практически только проблемы возникновения традиции в Дании, и только последний кратко упоминает о датировках существования её в Швеции и материковой Европе, не вдаваясь в подробности, как погребения появились в Бирке. Лебедев и Толочко рассматривали проблематику появления камерных погребений в Бирке с увязкой её существования у западных германцев [1, 2].
            Появление в северном Приладожье скандинавских контактов фиксируется с 6 века. Довольно дискуссионным моментом остается идентификация ряда древнейших кремационных захоронений северного Приладожья(принадлежат они скандинавам или местным финно-уграм), в частности в Нукутталахти на острове Риеккала VI века. Принадлежность захоронения остается спорной, но присутствие в нем большого числа скандинавских элементов не оспаривается [3, 4].
            Довольно странным было бы найти вне Скандинавии элементы чисто скандинавского погребения, поскольку даже в самой Скандинавии не было такого понятия, как «чисто скандинавское погребение». Пестрота традиций погребений в Скандинавии рассматриваемого периода(VIII-Х вв) иногда просто поражает. Подкурганные кремации соседствуют с ингумациями в ладье, тут же камерные погребения, кремации в ладье с подкурганными ингумациями и пр… Какую из традиций считать «чисто скандинавской»?

            Наиболее общее впечатление, создающееся при знакомстве с погребальными обрядами скандинавов того времени, – это необычайное многообразие их форм. Погребения в курганах и под небольшими насыпями встречаются бок о бок с погребениями без насыпей. Погребения в простых могилах перемежаются с погребениями в камерах, выложенных камнем. Наряду с погребениями в кораблях и лодках известны погребения, в которые клали часть ладьи, разрубленной на части; нередки погребения под камнями, выстроенными в форме контура корабля. В одних случаях покойника снабжали всей утварью, считавшейся необходимой для продолжения в загробном мире земной жизни, мужчин хоронили с оружием, орудиями труда, лошадьми, собаками и т.п., женщин – с их рукоделием и домашним скарбом; в других случаях погребали без каких-либо вещей; практиковались как погребение трупов, так и сожжение. Нередко встречаются погребения по христианским обрядам – в могилах находят нательные кресты, и вместе с тем есть погребения, в которых наряду с крестом можно найти языческие символы (например, амулет, изображающий молот Тора). Частично различия в погребальных обрядах объясняются социальной принадлежностью погребенных: ясно, что захоронения в больших курганах, в ладьях или захоронения с богатой утварью могли практиковаться лишь в среде знати. Вместе с тем погребения вовсе без вещей могли быть могилами не бедных людей, а принявших крещение. Захоронения, в которых встречаются вместе предметы языческого и христианского культов, интересны в качестве свидетельства перехода от старой религии к новой, не совершавшегося внезапно и подчас дававшего своеобразный синкретизм верований. Многообразие погребальных обрядов обнаруживает отсутствие единства верований на территории всей Скандинавии: в разных странах и областях существовали свои религиозные представления, в том числе и представления о судьбе человека по окончании земного бытия. Из топонимики известно, что культ некоторых божеств не был распространен повсеместно. Многообразие форм захоронений, серьезные различия в погребальных обрядах не могут быть полностью упорядочены наукой при помощи установления их хронологии, географического размещения или атрибуции племенной принадлежности погребенных. В одно и то же время в одной местности население подчас практиковало разные формы захоронения своих покойников. Напрашивается предположение: общепринятых и единых представлений о потустороннем мире, о том, что происходит с человеком после смерти, и какой род существования будет он вести в царстве мертвых, – у скандинавов в эпоху викингов не существовало. Но поскольку идея загробной жизни – это одна из центральных идей религии, то возникает и другое предположение: языческие верования в ту эпоху, несмотря на временное их большое оживление, вообще находились в состоянии разброда. Религия предков, видимо, больше на давала непреложного ответа по крайней мере на некоторые самые существенные вопросы, возникавшие перед человеком.[5]

            Очень схожую ситуацию пестроты традиций мы находим в Киеве Х века [6]. Таким образом, возникновение и быстрое исчезновение традиции камерных погребений в Бирке нам совсем ни о чем не говорит. Тем более, что в конце 10 века сама Бирка приходит в упадок, что связывают с географическими изменениями. При этом, в Дании традиция исчезает вследствии христианизации. Любопытно, что и Лебедев связывал наличие камерных погребений, как и захоронений в гробах, Бирки с христианским элементом, возможно фризским:

            В IX в. к северу от города формируется другое кладбище, резко отличное от курганного поля Хемланден. Здесь раскопано около 200 бескурганных ингумаций в гробах или в деревянных камерах простейшей конструкции. Севернее сосредоточены самые ранние камерные могилы Бирки. Среди них немало женских погребений с христианскими атрибутами, инвентарь мужских – сравнительно скромный, хотя, как правило, включает оружие, пиршественную утварь, украшения. В обряде камерных могил здесь в наибольшей степени прослеживается христианское влияние. Могильник севернее Бирки можно рассматривать как первое христианское кладбище, возникшее, может быть, сразу после проповеди Ансгария. Если вспомнить, что миссионеров поддержал praefectus vici, вслед за ним — и другие primores, а в Бирке к тому времени уже жили знатные христиане (из Фризии), то камерные могилы севернее Борга можно отождествить именно с общественным слоем, скрывающимся под термином principes. [7]

            Таким образом, если и увязывать появление традиции, то уж точно с западно-германским следом. Вполне вероятно, что появление франкских элементов в археологии Приладожья напрямую связано этим же.
            1. Лебедев Г. С. Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси. 2005. С. 195 и далее
            2. Толочко П. П. Спорные вопросы ранней истории Киевской Руси // Славяне и Русь (в зарубежной историографии). Киев, 1990, С. 117 – 118.
            3. Кочкуркина С. И. Северо-западное Приладожье в эпоху Средневековья (историко-культурный аспект). Труды Карельского научного центра РАН. No 6. 2014. С. 139–147.
            4. Сакса А. И. Древняя Карелия в эпоху железного века (К вопросу о происхождении летописной корелы).  «IN SITU.  К 85-летию профессора А.Д. Столяра». Санкт-Петербург, 2006. С. 282-307.
            5. Гуревич А. Я. Избранные труды. Т. 1. Древние германцы. Викинги. – Спб.: Издательство Фонда поддержки науки и образования «Университетская книга», 1996.
            6. Ивакин В. Г. Киевские погребения Х века. Stratum plus. №5. 2011. С 243-286.
            7. Лебедев Г. С. Ibid. C 253 и дальше.

            • Здравствуйте ув. Aксель. Простите, что не отвечал так долго.
               
              Прежде чем затронуть Ваши замечания, хотелось бы более детально обрисовать известное в западной науке по камерным погребениям, что, наверно, будет интересно, как Вам, так и нашим читателям.
               
              Во-первых о социальной стратификации этих погребений в Бирке и Хедебю.
               
              * По мнению исследователей, социальная структура населения Бирки нашла отображение в разных типах захоронений городского кладбища. Л.Лецинвич, основываясь на статистическом методе, выделил две группы населения [Lecijewicz, 1956]. I группа представлена телосожжениями, сопровождающимися гривнами с молоточками Тора, керамикой и импортированными с континента стеклом и керамикой, и связывалась с обычным местным населением. II группа, включающая два варианта, представлена камерными захоронениями и телозахоронениями с элементами оружия, конской упряжи, стеклянной посудой, весами и гирьками, ножами, фибулами, подвесками, поясной гарнитурой, замками и ключами, интерпретировалась как захоронения купцов divites negotiatores. Захоронения рабов, по мнению исследователей, представлены телосожжениями и телозахоронениями без похоронного инвентаря. Г. Штоер, использовав статистический анализ к камерным захоронениям Бирки, пришел к выводу о принадлежности их к высшему социальному слою местного населения [Steuer, 1969]. … По мнению А.С. Греслунд, находки в камерных захоронениях весов и гирь, кошельков и сумок могут указывать на принадлежность этих захоронений купцам. Исследователь обратила внимание, что гири были найдены в 129 захоронениях по обряду телосожжения. Кроме того, много таких находок есть в детских и женских захоронениях, что указывает на принадлежность к торговле целых семей [Gröslund, 1980, p.79–80]. (c) Андрощук Ф. О. Шведська Бірка та ії контакти зі Сходом // Vita Antiqua. Київ, 1999. № 2.
               
              * Some scholars believe that Birka’s chamber-graves should be interpreted as merchants’ graves (Lecijewicz 1956, Steuer 1969, Gräslund 1980). © The martial society: aspects of warriors, fortifications and social change in Scandinavia. Stockholm: University (2009)
               
              В статье H. Steuer «Zur ethnischen Gliederung der Bevölkerung von Haithabu anhand der Gräberfelder» (1984, Offa, 41) камерные погребения Хедебю в социальном плане связываются с купеческой элитой:
               
              * Die Zeit der schwedischen Überschichtung Haithabus und seiner Umgebung in der ersten Hälfte des 10. Jahrhunderts ist durch Kammergräberfelder in der Stadt und in der Nachbarschaft deutlich belegt. Diese reichen Gräber spiegeln die ranghohe kaufmännische Führungsschicht, während weitere Körpergräber mit skandinavischen Beigaben und beigabenlose Gräber der breiten Bevölkerung zuzuordnen sind.
               
              В статье того же года «Soziale Gliederung der Bevölkerung von Haithabu nach archäologischen Quellen» H. Steuer относит данный обряд к купеческо-военной группе Хедебю [Steuer H., 1984]:
               
              * Steuer, discussing the early 10th-century chamber graves at Hedeby, attributes them to a leading social stratum, a «Kaufleute-Krieger-Gruppe» (Steuer 1984:360). (с) Stylegar, Frans-Arne. «The Kaupang Cemeteries Revisited.» In Kaupang in Skiringssal, ed. Dagfinn Skre, 65-128. Kaupang Excavation Project, Publication Series 1; Norske Oldfunn 22. Århus: Aarhus University Press, 2007
               
              М. Мюллер-Вилле в статье 1983 года отнес некоторые данные камерные погребения Хедебю к членам королевского двора и королевского рода [Müller-Wille M., 1983]:
               
              * М. Мюллер-Вилле в своих социальных реконструкциях пошёл дальше остальных и отнёс некоторые подобные захоронения к могилам членов королевского двора и даже представителей королевского рода (Müller-Wille 1982: S. 349–412; Müller-Wille 1983: S. 112–114). (с) Михайлов К.А. Погребальные памятники как отражение социальной стратификации древнерусского общества в эпоху раннего средневековья // Сложение русской государственности в контексте раннесредневековой истории Старого света. Труды Государственного Эрмитажа, 2007
               
              В статье М. Мюллер-Вилле от 1991 года он рассматривал погребения в Бирке (бассейн озера Мелар), как принадлежащие вождям и аристократам:
               
              В Швеции захоронения в камерах эпохи викингов из долины р. Фюрис и бассейна озера Мелар традиционно считают захоронениями вождей и представителей знатных, аристократических семейств племени свеонов (Lamm 1973a: S. 64; Lamm 1973b: S. 81–88; Müller-Wille 1991: S. 181–189; Ringstedt 1997: P. 20–21). (с) Михайлов К.А. Погребальные памятники как отражение социальной стратификации древнерусского общества в эпоху раннего средневековья // Сложение русской государственности в контексте раннесредневековой истории Старого света. Труды Государственного Эрмитажа, 2007
               
              Резко иная интерпретация М. Мюллер-Вилле в совместной статье с А. Грэслунд, о которой я упоминал в комментарии выше, от 1992-ого года, где утверждается, чтобогатые камерные погребения Бирки и Хедебю принадлежат важным иностранцам и местным торговцам, показывает всю трудность и простор для различных, часто меняющихся, интерпретаций.
               
              Не удивительно, что были предложены и синтетические интерпретации:
               
              * These merchants are usually identified with the people buried in the rich Birka graves. The combination of wealth (splendid dress, imported goods etc), scales and weights and weaponry indicate that these merchants also may have been royal retainers (Jansson 1997:18, Gräslund 1989:162). © The martial society: aspects of warriors, fortifications and social change in Scandinavia. Stockholm: University (2009)
               
              Современные скандинавские археологи, в своих работах, подчеркивают крайнюю сложность социальной и этнической идентификации данных погребений:
               
              * Who was buried at Nordre Kaupang and Bikjholberget, respectively? Were they different categories of people? We really cannot say. In the case of Birka, there have been several attempts to pin down what exactly distinguished the people using either of the cemeteries. Those inhumed in chambers or coffins are alternatively interpreted as craftsmen and merchants who had travelled to the town from afar, or as local people who had converted to Christianity (Ambrosiani 1992:20). Steuer, discussing the early 10th-century chamber graves at Hedeby, attributes them to a leading social stratum, a «Kaufleute-Krieger-Gruppe» (Steuer 1984:360). The one thing that can be stated with any certainty in this regard, is that this pattern, as found at Nordre Kaupang contra Bikjholberget and Hemlanden, contra the cemetery to the south of the settlement area, must correspond to the ritual reality of Scandinavian towns in the 9th and early 10th centuries. Whether the explanation for it is social, religious, or ethnic remains to be seen. (с) Stylegar, Frans-Arne. «The Kaupang Cemeteries Revisited.» In Kaupang in Skiringssal, ed. Dagfinn Skre, 65-128. Kaupang Excavation Project, Publication Series 1; Norske Oldfunn 22. Århus: Aarhus University Press, 2007
               
              U. Arents и S. Eisenschmid в своей монографии «Die Gräber von Haithabu» (2010) также подчеркивают, что смешенная культура Хедебю, где проживали фризы, саксы, датчане и западные славяне, препятствует установлению этнической принадлежности погребенных.
               
              Важно, впрочем, отметить, что о принадлежности определенного количества таких погребений — военным предводителям говорила Грэслунд в своей монографии 1980-ого года:
               
              * The final two chapters will be ofthe greatest interest to English readers, dealing with the more general topics of the population represented; the evidence for trade, and that for religion; and the cultural origins of Birka mortuary practice. Wealth is indicated either by rich grave goods or by the special grave-structure of chamber graves; the latter, it is suggested, include a proportion of merchants and their wives, and of warrior chiefs. © Philip Rahtz, Review: A-S Graslund, Birka IV — The Burial Customs — A Study of the Graves on Bjorko (1980), Medieval Archaeology 26 (1982)
               
              В свою очередь, исследование погребений Бирки методами естественных наук подтверждает, что Бирка была населена выходцами «from different geographic locations» (см.: Linderholm A., Jonson C. H., Svensk O., Liden K. Diet and status in Birka: stable isotopes and grave goods compared // Antiquity. 2008).
               
              При этом в погребениях Бирки и среди гарнизона Бирки крайне мало предметов, оформленных в типичном скандинавском стиле Борре:
               
              * Decorated objects are few, especially when compared to the Birka graves. This can partly be explained by the fact that most of the finds are utility objects and not display pieces of the kind found in the graves. Although Borre is the only true Scandinavian style found in this context, the objects decorated in this style are surprisingly few in comparison to those decorated in foreign styles. … Most of these mounts are decorated in a so-called Oriental style with palmettos and scrollwork of a post-Sassanian character (cf. Arne 1911; 1914; Hedenstierna-Jonson & Holmquist Olausson in print). © Hedenstierna-Jonson, C. 2007. Borre style metalwork in the material culture of the Birka warriors. Fornvännen 2006/5
               
              Даже форт Бирки по своей конструкции также отличается от местных шведских фортов:
               
              * The fort at Birka is one of the few large-scale Viking-Age structures known in Sweden. It consists of a 350 m long semicircular rampart bounded by a rock cliff to the south. Several claims have been made about this fort, including that its foundation predates that of the town of Birka, thus linking it to the local hilltop site tradition of the Mälar valley (Arbman 1939: 58). The fort at Birka, however, differs markedly from these other forts in close proximity. © Hedenstierna-Jonson, C., Holmquist Olausson, L. & Olausson, M. The Viking Age Paradox. Continuity and discontinuity of fortifications and defence works in Eastern Scandinavia. Proceedings from Landscapes of Defence in the Viking Age. Conference in London November 8th to 10th 2007.
               
              А гарнизон Бирки в действительности обнаруживает сильное степное влияние:
               
              * The weaponry in Birka’s garrison was functional. The types are simple, yet effective and the complete set gives the impression of professionalism, not display. The offensive weapons consisted of spearheads (for both javelins and lances), arrowheads, axes, swords and a seax. The defensive weapons consisted of shields, chain mail and lamellar armour. Possibly there are also parts of a helmet. The Russian researcher Michael Gorelik describes a grave in Birka, with contents typical for the nomadic steppe-warrior culture, namely lamellar armour (Gorelik 2002:145). © Hedenstierna-Jonson, Ch. The Birka Warrior. The material culture of a martial society // Theses and Papers in Scientific Archaeology, 8. Stockholm. 2006.
               
              * Thus the composite bow and the oriental mounts found in the Garrison have been characterised as key evidence in the question of the identity and cultural affiliations of Birka’s warriors (Hedenstierna-Jonson & Holmquist Olausson 2006). Together with the rest of the weapons and equipment, the mounts help to define the complete attire of an Eastern warrior, thus revealing a close connection with the mounted warrior of the steppe nomads (cf. Gorelik 2002:145). © Hedenstierna-Jonson, Ch. The Birka Warrior. The material culture of a martial society // Theses and Papers in Scientific Archaeology, 8. Stockholm. 2006.
               
              * With the study of the material culture of the Birka warrior, this thesis has shown that the warriors from Birka’s Garrison had an equal part in the martial development in contemporary Europe but with their own particular traits, which included the use of advanced non-Scandinavian fighting techniques and symbols of rank and status deriving from the cultural sphere of the Steppe nomads. © Hedenstierna-Jonson, Ch. The Birka Warrior. The material culture of a martial society // Theses and Papers in Scientific Archaeology, 8. Stockholm. 2006.
               
              Степной кочевнической подоснове гарнизона Бирки посвящена даже отдельная монография Hedenstierna-Jonson C. и Holmquist Olausson L — The Oriental Mounts from Birka’s Garrison. An expression of warrior rank and status (Antikvariskt Arkiv, vol. 81, Stockholm, 2006):
               
              * During three archaeological excavation campaigns in the Garrison area of Birka, unique evidence of Viking Age military material culture was uncovered. Numerous finds show evidence of links between the Birka warriors and the Eastern trade route. The cultural exchange that took place along this route influenced both weaponry and dress, creating a stylistic expression described in archaeological research as oriental, oriental-style or orient-influenced. The nomadic mounted warrior of the Eastern steppes was a major influence, and the Garrison material indicates direct contact, exemplified by a complete belt-set of steppe nomadic origin. This paper focuses on the variety of oriental-style mounts found in the Garrison that had originally served as mounts on the costume and equipment of the nomad rider where they functioned as symbols of rank and status. The study shows that the Birka warriors were aware of the original intrinsic meaning and symbolism of the Eastern mounted warrior’s dress, belt and belt-pouch and to an extent adopted the ideological framework associated with these.
               
              Более того, ряд шведских исследователей указывает на хазарские или точнее салтово-маяцкие паралелли в камерных погребениях Бирки, критикует тех, кто воспринимает такие камерные погребения, как принадлежащие — скандинавам и предлагает интерпретировать погребенных в качестве выходцев из Хазарии:
               
              * There is still a certain neglect of Khazars in the early history of Russia, the focus being on the Viking-perspective; the situation in the former Soviet Union was an extreme example of that. The western archaeologists, on the other hand, regarded certain objects as ‘Khazar, Magyar or Alan’. The south to north interpretation of the trade and ‘colonization’ of Viking Age Russia, in the light of the new dating of chamber graves in Birka and Russia of the 9th and 10th centuries, is not only one of the possible factors. According to these new ways of looking at Birka material, most of the chamber graves with ornaments (about 120), dated to the 10th century, can be interpreted as pagan Rus with Khazar objects or, as pagan Khazar with Rus features, and often interpreted as eastern ornaments. … The belt mounts with stylized plant ornaments, as well as the heart-shaped silver amulets with a loop and plant decoration, often with animal and human figures, have been interpreted by S.A. Pletnjeva as Khazarian or Saltovo-Majaki (Pletnjeva 1967). This kind of silver ornament and the belt mounts from the 9th-10th centuries, found in Birka, was usually called oriental, and interpreted as Khazarian only by H. Arbman (Arbman 1942: 303ff; 1940-1943: tab. 95f.; Werbart 1996a: 216, fig. 7). The key question is who those easterners, living among other foreigners in Birka, wearing eastern clothing, and using eastern burial customs were? Archaeologists often suggested that these graves could be the burial of “merchant-warrior clan of Swedish nobles”. But Birka was the centre of international trade, world-wide contacts, commerce and diplomacy, with a lot of foreign merchants and emissaries, and the local nobles were not located in Birka, but in the area of King Court on Adelso, the island across the water, opposite the island of Bjorko. Nowadays it is suggested that the chamber graves are the burial of foreigners, containing a large number of eastern objects, both Khazar and Kievan Rus. This interpretation is probably still contrary to that of the archaeological majority (information from Bjorn Ambrosiani and Mats Philip, Stockholm). (с) Werbart B. (Sweden. University of Lund) The invisible identities: cultural identity and archaeology People, material culture and environment in the North // Proceedings of the 22 Nordic Archaeological Conference, University of Oulu, 18 23 August 2004
               
              Теперь, что касается цитаты Steuer’a. При использование семы «полученный» направление «в» совершенно естественным образом указывает на то восприятие текста Steuer’a, о котором я писал. Это же прочтение подтверждает и Г. С. Лебедев:
               
              * …в Дании этот обряд связывают с влиянием шведов, если не «восточноевропейских варягов»… именно это в свое время стало основанием для обозначения ранних камерных могил Бирки как камер “типа плакун”. © Лебедев Г. С. 2005. Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси. Санкт- Петербург: Евразия.
               
              Ну не хочет, правда, Г. С. Лебедев писать открыто, как Steuer о получении шведами данного обряда на Руси, пишет завуалированно — от «восточноевропейских варягов».
               
              Хотя, поправлю себя, правильнее писать не шведами, а жителями Бирки, тем более что «в Швеции около 90% всех камер сосредоточено в могильнике Бирки» [Михайлов, 2005].
               
              Теперь по поводу обрядов. Тут мне нечего возразить, кроме того, что все-таки, если скандинавский специалист отмечает отсутствие чистых погребений в Приладожья, то наверное не просто так. Стальсберг вообще, кроме того, отрицала принадлежность гнездовских и михайловских курганов с насыпями — скандинавам:
               
              * At the same time burials with a cremation under a circular mound were not recognised as Scandinavian (Stalsberg 1989: 451), although these graves form the normal type of burial in Sweden (Sˇaskol’skij 1970: 26; Gräslund 1980: 72; Jansson 1987: 775). (с) The Viking world. Edited by Stefan Brink in collaboration with Neil Price. — Routledge, 2008
               
              Это совпадает с тем, что отмечал А. Романчук:
               
              * Помимо того, еще более полувека назад было отмечено: «один их характернейших признаков норманнских погребений – обкладка основания кургана камнями в виде треугольника, креста, ладьи или четырехугольника… Если бы гнездовские или михайловские курганы были оставлены варягами [т.е, в понимании Д. А. Авдусина – скандинавами. – А. Р.], то среди большого количества насыпей непременно нашлось бы несколько с фигурной обкладкой. Однако какого-либо подобия обкладки курганов не встречено там ни разу» (Авдусин 1949: 4). (с) Романчук А. А. Варяго-русский вопрос в современной дискуссии: взгляд со стороны // Stratum Plus Journal, 2013.
               
               
              Именно, благодаря ей, как я понимаю в шведской науке есть версия о том, что никакой колонизации и массовых миграций на Русь не было:
               
              The drive behind this eastward expansion is much debated and there are two prevailing lines of opinion, one emphasising agriculture and colonisation, the other trade and the search for silver (Jansson 1987; 1997; Nosov 1993; 1998; Callmer 2000; cf. Gustin 2004:74ff). © Hedenstierna-Jonson, Ch. The Birka Warrior. The material culture of a martial society // Theses and Papers in Scientific Archaeology, 8. Stockholm. 2006.
               
              ЛИТЕРАТУРА
              * Steuer, H. (1984). Soziale Gliederung der Bevölkerung von Haithabu nach archäologischen Quellen. In Jankuhn, H., Schietzel, K., & Reichstein, H. (Eds.), Archäologische und naturwissenschaftliche Untersuchungen an ländlichen und frühstädtischen Siedlungen im deutschen Küstengebiet vom 5. Jahrhundert v. Chr. bis zum 11. Jahrhundert n. Chr. 2 Handelsplätze des frühen und hohen Mittelalters (pp. 339–366). Weinheim: Acta Humaniora.
              * Müller-Wille M. 1983. Wikingerzeitliche Kammergräber (Mammen. Grav, kunst og samfund i vikingetid) // Viborg Stiftsmuseums række. Bd. 1 (Jysk Arkæologisk Selskabs Skrifter. Bd. 28). Højbjerg
               
              * Михайлов, К. А. Древнерусские элитарные погребения X – начала XI вв. (по материалам захоронений в погребальных камерах) : дис. канд. ист. наук : рукоп. СПб., 2005.

              • Приветствую, ув. Инал!Давайте разберём отдельно два вопроса отдельно, а потом посмотрим, что из них вытекает:1) Взаимоотношения Бирки с Востоком;2) Структура захоронений Бирки и её проекция на население, в свете захоронений 8-9 вв.1) Для рассмотрения проблематики взаимодействия Бирки и Востока нам, прежде всего, необходимо установить хронологию распространения скандинавских артефактов на Восток дабы потом нам их увязать с возникновением камерных погребений.Это прекрасно делает указанная Вами автор Charlotte Hedenstierna-Jonson в работе «Rus’, Varangians and Birka Warriors», опубликованной в сборнике The Martial Society. Aspects of wariors, fortifications, and social changes in Scandinavia.// Eds L. Holmquist Olafson, M. Olafson. Stockholm University.2009. pp 159-178.Из работы ясно, что развитые контакты скандинавов Бирки со степью возникают никак не раньше середины 9 века, а принимают широкие масштабы в 10 веке. Она же определяет, что степной элемент Бирки имел разнородное происхождение (хазарское, булгарское, мадьярское). Несколько составных ремней, найденных в Бирке автор считает характерными для хазар или булгар.

                A well-known insignia of the steppe nomadic warrior was the composite belt, commonly referred to as the oriental belt, and present in many cultures along the Easternriver routes. Even in Birka there are several examples of this type of belt and of mounts re-used into pendants. The types found in Birka, and in the Garrison are not of a predominantly Magyar type, but rather of Volga Bulgarian or Khazar origin. [Charlotte Hedenstierna-Jonson. Magyar – Rus – Scandinavia. Cultural exchange in the early medieval period.// Situne Dei. 2009. pp. 47-56].

                Но, более определящим, чем пояса, автор считает типы оружия и украшенные поясные сумки (ташки), которые во множестве находят в захоронениях Бирки. Последние указывают на явное мадьярское происхождение.

                Closer links are instead to be found in the pouch material. The so-called sabretache, carried by the belt together with weapons like the sabre/sword, was made of leather and its flap was decorated with various types of metal mounts. The tradition of decorating pouches with increasing numbers of individual mounts, eventually led to the flap becoming totally covered by one single plate. In some cases even the bow case was decorated (fig. 3). There are a number of pouches in the Birka graves, some of which are of undis putable Magyar origin. Different types are represented and in the Garrison mounts from what can be interpreted as a sabretache have been identified (fig. 4). The closest parallels to the Birka sabretaches are con centrated in the upper Tisza region in the northeast of Hungary (cf. Horváth 1996; Nepper 1996; Révész 1996; Hedenstierna-Jonson & Holmquist Olausson 2006) [Ibid].

                Помимо этого, автор указывает на захоронение Bj1125b в котором найден лук с элементами выраженного «мадьярского типа».

                The man has been buried with a horse and archery equipment, complete with bow case and all (cf. Arbman 1943a, 1943b). The mount on the bow case is definitely of Magyar origin, and the arrows were kept in a closed quiver of steppe nomadic or Magyar type. Interestingly, the set up of arrows are a mixture of different types, and not necessarily typical for an Eastern archer (Lundström et al 2009).[Ibid]

                Но, что для нас важнее всего, так это то, что автор считает, что интенсивные контакты между Биркой и мадьярами происходили уже после миграции последних на Дунай. На это укаывает происхождение ташек из верховий Тисы и нахождение в регионе Дунайской Венгрии большого числа скандинавских артефактов.

                As stated in the introduction cultural contacts go both ways, and there should therefore be Scandinavian remains in the Magyar region. Nándor Fettich acknowledged theScandinavian–Magyar link in his renowned work Die Metallkunst der landnehmenden Ungarn published in 1937. Since that time very little research has been focused on thisquestion, and much work remains to be done. Scandinavian artefacts have been identified in the Hungarian / Magyar material, characterised by typical Nordic stylesas well as shapes and techniques. The artefacts are mainly weapons and weaponry and are generally thought to have belonged to a northerner as the equipment would not have been useful in the typical fighting technique of the Magyar mounted archer (cf. Horváth 2008; Fettich 1937; Paulsen 1933; Hidán 1996). [Ibid]

                Помимо этого, в специальной работе, посвященной захоронению Bj1125b авторы  датируют 10 веком.

                The grave also included a cluster of ten arrow-heads, the closed quiver mount and bowcase loop mentioned above, a shield boss, a frostnail, an iron knife, a fire-steel, a whetstone, an iron key, a caftan button, horse fittings and possibly a spearhead (this might belong to burial Bj1125a). The grave can be dated to the 10thcentury. [Fredrik Lundström, Charlotte Hedenstierna-Jonson & Lena Holmquist Olausson.Eastern archery in Birka’s Garrison.//The Martial Society. Aspects of warriors, fortifications and social change in Scandinavia. 2009. pp 105-116]

                Очень интересно, что Charlotte Hedenstierna-Jonson находит, что, не смотря ни на что, Гарнизон Бирки был скандинавами, что прежде всего проявилось в наличии мощного нордического культового центра, а так же в отсутствии тут традиций конников:
                 

                The settled character of the warriors in the Garrison would have affected both their fighting techniques and their equipment. Furthermore, there was a strong sense of the Old Norse religion in the Garrison – the evidence of offerings to Odin and the manufacture of Thor’s-hammer rings speak for themselves (Kitzler 2000; Nordberg 2004). A further important contrast was the association with horses. The eastern warriors were, first of all, riders and their armaments show an art of war adjusted to life on horseback. When the Scandinavians took up the custom of wearing eastern warrior attire, they must have been conscious of this association. But the Scandinavian warrior was not likely to have been mounted to the same extent as the nomad.[Charlotte Hedenstierna-Jonson. Op. cit.]

                Несмотря даже на возможность того, что  Bj1125b действительно похоронен пришелец, на что указывает отличие именно этого захоронения от всех остальных захоронений Гарнизона Бирки:

                In Hägg’s typology,the headgear in grave Bj1125b belongs to type A3. This would mean that the deceased was a member of the hird, but not among those of highest rank. However grave Bj1125b stands out from the rest of this group. It lacks other shared diagnostic features of these burials such as the ring-pin brooch and/or battle-axe. Hägg, who considered the grave to be disturbed, did not observe the presence of eastern archer equipment, which in itself is an isolated phenomenon among the c.100 weapon graves on Birka. It is possible that what we have here is a member of the hird who came from a different cultural background. [Fredrik Lundström et al. Op. cit.],

                 
                тем не менее, мы имеем в Бирке признаки серьезного продолжительного контакта, который привел не только к «моде на степное», но и к заимствованию военной техники скандинавами. Но это не проникновение степняков в Скандинавию, на религиозном культе эта «мода на степняков» никак не проявилась. Но, при всем при том, автор никак не датирует возникновение контактов Скандинавия-Степняки ранее середины 9 века, а это слишком поздно для камерных гробниц Бирки.Фактически то же самое подтверждают S. Franklin & J. Shepard в работе The emergence of Rus 750-1200.//Longman History of Russia. London & New York. 1996 [русский перевод: С Франклин, Д. Шепард. Начало Руси 750-1200.  Авторизованный перевод Д. М. Буланин, Н. Л. Лужецкая//из-во «Дмитрий Буланин». СПб.2000 г второе издание 2009 г]. Авторы указывают:
                 

                В восточных землях появляется также новый для этих мест элемент ритуала захоронения, именно камерные погребения, элемент, который ранее был известен в отдельных  скандинавских центрах. [С Франклин, Д. Шепард. 2009. с 173]

                2) Теперь кратко по состоянию в самой Бирке.Совершенно правильно, что камерные погребения непосредственно связаны с социальной структурой общества Бирки, хотя и не без некоторых хорошо обоснованных возражений, есть целый ряд общих черт, объединяющих камерные захоронения, кремации, ингумации в могилах (Mary Alexandra MacLeod.  Viking age urbanism in Scandinavia and the Danelaw : a consideration of Birka and York.//University, of Glasgow.1999. V 1. p. 113). Но, при этом, абсолютно нельзя оставлять без внимания то, на что прямо указывает Лебедев — христианскую окраску захоронений. Действительно, в большом камерных захоронений найдены нательные крестики. При этом, иногда в одном и том же захоронении находили и крестики, и молоточки Тора, что характерно для двоеверия, которое до конца не было изжито в Скандинавии и в позднем Средневековье. Еще раз:
                 

                Севернее Борга сосредоточены и самые ранние камерные могилы Бирки. Среди них немало женских погребений с христианскими атрибутами, инвентарь мужских — сравнительно скромный, хотя, как правило, включает оружие, пиршественную утварь, украшения. В обряде камерных могил здесь в наибольшей степени прослеживается христианское влияние. Могильник севернее Борга можно рассматривать как первое христианское кладбище Бирки, возникшее, может быть, сразу после проповеди Ансгара. Если вспомнить, что миссионеров поддержал praefeclus vici, вслед за ним — и другие primores, а в Бирке к тому времени уже жили знатные христиане (из Фризии), то камерные могилы севернее Борга можно отождествить именно с общественным слоем, скрывающимся под термином principes. Аналогичную интерпретацию камерных могил в Хедебю, шведский обряд которых, как и господствующее положение стоящей за ним социальной группы, сейчас не вызывают сомнений, предложил в свое время Янкун (Jankuhn 1958:477). Ингумации в гробах на кладбище севернее Борга Бирки могли быть могилами крещеных populi, а с большей вероятностью — иноземных negotiatores.[Лебедев Г. С. Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси. 2005].

                 
                Опять же, как правильно указывает MacLeod (Op. cit. p 112) скандинавы еще с Вендельской эпохи имели богатейшую практику ингумаций в кораблях, многие элементы которой благополучно перекочевали в камерные захоронения. Лебедев[Лебедев Г.С. Погребальный обряд как источник социологической реконструкции.//КСИА №148. 1977. с 24-30]  правильно указывает, что тип захоронений Bg непосредственно восходит к вендельской традиции Vt, характеризуясь упрощением обряда. А вот камерный обряд погребения представляет собой переосмысление через языческое мировоззрения христианской традиции ингумации (цепочка D-E-F). Таким образом, нельзя отрывать возникновение камерных погребений от могильных ингумаций на кладбище севернее Борга.Такое же мнение высказывает Duglas Price в недавней очень крупной обзорной работе по археологии Скандинавии:

                There are also a series of distinct inhumations in coffins and chamber graves, found at the edge of the town. These burials are thought to be those of foreign merchants and craftsmen and their families. Some of the individuals have been identified as Christian because of a general absence of grave goods and the occasional presence of small crosses. In some cases, a Christian cross and Thor’s hammer have been found in the same grave, reflecting this transitional period in religious belief. [ T. Duglas Price. Ancient Scandinavia. An Archaeological History from the First Humans to the Vikings.// Oxford University Press. 2015. p 344].

                Итак,  одним из характернейших отличительных признаков возникших камерных захоронений Бирки является наличие признаков христианского влияния. А какое христианство у степняков 8 го-начала 9-го веков??
                 
                КасаемоПри использование семы «полученный» направление «в» совершенно естественным образом указывает на то восприятие текста Steuer’a, о котором я писал.Ну, не стоит привязывать русскую семантику к немецким глаголам. В русском языке «полученный в» может быть истолкован двояко: 1) семантика «движение в»   полученый в (где-то) {от (кого то)}, Пример — Новый элемент, полученный в лаборатории…  Обозначается просто место возникновения. Другой пример: Дом, полученный во владение от …. Тут явная функционально-семантическая категория «движения в» — приобретение…
                2) семантика «движение из»  — Ракетные технологии, американцами полученые в Германии  ,….- семантика «движение из» подразумевает — извлечение -равнозначно, и более грамотно: Ракетные технологии, полученные американцами из Германии, — т.е. Американцы извлекли технологии из Германии.
                Вот в отличии от возможности такого двойного использования «полученный в… «, немецкое übernommen in используется только в первом смысле.
                Интересно употребление сочетания übernommen in в словарном и архивно-каталожном деле. В немецком языке übernommen in широко используется для перечисления сборников, каталогов, словарей, в которые включено то или иное издание, понятие или слово: при этом übernommen in имеет наши аналогии занесённый в {каталоги:}, включённый в {словари:}
                 
                 

                • Благодарю за ответ, Аксель.
                   
                  Хотелось бы отметить ряд моментов.
                   
                  Когда были сооружены первые камерные погребения — это одно, другое когда они массово начинают появляться в Бирке.
                   
                  Далее о т.н. молоточках Тора:
                   
                  * Так, немецкий археолог У. Шокнехт, видевший в найденных в южнобалтийском торгово-ремесленном центре Менцлине подвески в виде секир и трапеций прямое свидетельство культа Тора, в то же время не мог не признать, что схожие изделия известны мало того что со времени, предшествующего эпохе викингов, так ещѐ из очень удалѐнных от Скандинавии мест, например, погребения в Венгрии IV–V вв. [12]. … В некоторых случаях удалось выявить не только регионы, но и некоторые конкретные поселения, где славянская культура сменила более древнюю, существовавшую и развивавшуюся там непрерывно с бронзового века. Одним из таких мест с большой долей вероятности можно назвать Мѐленкамп на южном берегу Плѐнского озера в Вагрии. Археологам видится возможным, что «первые пришедшие сюда славяне встретились здесь с остатками германского населения» [13]. Причѐм у этого дославянского населения в Мѐленкампе были распространены «секирообразные» или «молотообразные» подвески, очень схожие с отдельными формами «молоточков Тора». (c) Пауль А. Контакты балтийских славян с северо-восточной Европой в раннем средневековье // Вестник Липецкого государственного педагогического университета. Серия: Гуманитарные науки. 2013. № 1 (10).
                   
                  Несомненно воины-скандинавы в гарнизоне Бирке были, но позволяют ли имеющиеся данные говорить о том, что там: 1) были только они, 2) они были доминирующим слоем? Я таких данных не вижу.

                  • Приветствую, Инал!

                    Когда были сооружены первые камерные погребения — это одно, другое когда они массово начинают появляться в Бирке.

                    Вы абсолютно правы, если мы начнем углубляться в историю камерных погребений в Скандинавии, то утонем в этой теме, хотя придётся к этому обращвться. Они встречались там и в Римский период, и в Вендельское время, но в небольшом числе. Иное дело — особенности и многочисленность погребений в Бирке, которые делают их абсолютно уникальным явлением.
                     
                    Насчет поселений в Вагрии. Посмотрите многочисленные  работы Топорова В. Н. по топономии Балтийского Поморья. Более вероятным видиться не германское а балтское предшествие славянам. Немецкой топономии в этом регионе практически нет. В связи с параллелями в указанных Вами артефактах становится очень интересно.
                     

                    То, что камерные погребения пришли от фризов у меня лично сомнений нет…

                     
                    Абсолютно согласен!
                     

                    Если допустить, что вполне возможно, что степняки были в Бирке, то именно для них значительно проще предполагать наличие большего количества захоронений, чем для нативных шведских воинов.

                    Вот тут мы натыкаемся на одно, но существенное противоречие. Германская, а скандинавская особенно, антропология очень специфична.
                     

                    Германский краниологический вариант, хотя и обнаруживает некоторую межгрупповую изменчивость, в целом чрезвычайно своеобразен и может быть достоверно выделен в инородной среде.(…)
                    Как показано Т.И. Алексеевой, в основе отличий германцев от большинства европейских народов и, в частности, славян лежит нарушение у первых нормальных внутригрупповых корреляционных связей между высотными размерами черепа и лица. В норме между этими размерами существует довольно высокая положительная корреляция. В то же время большинство германских серий (а скандинавские — все) характеризуются сочетанием низкого свода черепа с высокими лицом и орбитами. Кроме того у германцев крупная длинная черепная коробка (нормальная внутригрупповая положительная корреляция между длиной и высотой черепа на межгрупповом уровне также оказывается отрицательной) и относительно узкий нос.
                    Балты и близкое к ним по морфологии население западных территорий Древнерусского государства, а также часть финнов (эсты, карелы, коми, вепсы) отличаются высоким черепом и низкими орбитами. Этот фактор, несмотря на совпадение других характеристик, отчетливо разделяет германцев и указанные народы. Резко полярны германцам вепсы с их очень низким лицом (и орбитами) при значительной высоте черепного свода.[Санкина С. Л.«Этническая история средневекового населения новгородской земли по данным антропологии».СПб.: Дмитрий Буланин, 2000. — 110 с.]

                    Ну, если германец будет сильно выделяться в чужой среде, то и обратно, чужак, попавший в германское общество, будет «белой вороной». Но ничего выдающегося антропология камерных погребений Бирки нам не принесла… Если б в Бирке объявились в большом числе степняки, то это быстро бы обнаружилось в отличной от местной  антропологии скелетов.

                • Аксель, доброе время суток. Относительно времени контактов скандинавов со степью не все так просто, как было рассмотрено вами. Безусловно, основной массив предметов степного происхождения выпадает на Х век, но это не значит, что контакты не происходили раньше. В самых ранних и единичных погребениях скандинавов в Верхнем Поднепровье, датируемых 1Х векам, найдены предметы салтовского круга. ( В.Е. Нефедов Ранние этапы политогенеза на территории Смоленской земли( конец 1Х- первая половина Х1 в.).  Да и в самой Бирке ряд находок поясных бляшек салтовского типа, использовавшихся в качестве подвесок, датируется периодом «около 800 года». ( Т.А. Пушкина Сувениры Аустрвег). Безусловно, говорить о том,  что в Бирке уже в этот период появляются некоторые элементы погребального обряда  степняков неправомерно. Но тем не менее. Теперь относительно того —  «А какое христианство у степняков 8 го-начала 9-го веков??».
                  Увы, тут тоже не все так однозначно. Опираясь на находки в погребениях населения салтово-маяцкой культуры В.С. Аксенов допускает что:  «как  и  в  древнерусском  обществе  IX — X вв.,  христианская религия,  по-видимому,  получила первоначальное распространение  среди социальной  и воинской  верхушки  аланского общества Подонцовья» (Аксёнов B.C. Катакомба № 99 Верхне-салтовского IV могильника (К вопросу распространения христианства среди салтовского населения Подонцовья), так и то, что знакомство с христианской религией и: « рядового салтово-маяцкого населения бассейна Северского Донца  во второй половине VIII–IX вв.». (Аксёнов В. С. (Харьков) Символы христианской веры в захоронениях салтово-маяцкой  культуры с территории Харьковщины.). Христианские черты отмечены археологами и на булгарском погребении  у села Червоная Гусаровка, Харьковской обл. Украины. Многие усопшие, здесь, покоятся в вытянутом положении на спине головой на северо-запад, с прямыми ногами и сложенными на животе, груди или бедрах руками. Кстати, именнотакое положение рук характерно для христианских погребений средневековой Руси. Помимо этого, в ряде захоронений найдены остатки деревянных гробов-рам и перекрытий из поперечно уложенных деревянных плах. Погребальный или сопроводительный инвентарь, в большинстве случаев представлен только одним глиняным сосудом, поставленным слева или справа от головы погребенного. Остатки мясной жертвенной пищи отсутствуют, что совершенно не характерно для языческих погребений булгар и алан. Кроме того, в нескольких детских погребениях были обнаружены подвески, в состав которых, помимо бус и бубенчиков, входил бронзовый равноконечный крест. Есть на Дону и культовые сооружения и храмы, построенные в IX и даже  VIII вв. Речь идет о Маяцком городище, точнее его подземных святынях (Большие и Малые Дивы), которые еще А.А. Спицын рассматривал как: « «монастырек-погост», обслуживавший в качестве погребального христианского центра значительную округу».  Сюда православные алано-булгары : «свозили для погребения… членов своих семей и общин». (Ю. Ю. Шевченко «Пещерные храмы Подонья: Исторические судьбы в эпоху «Империи Чингисидов».)
                  Словом, как видим не все так однозначно как кажется. И сразу, чтобы не возвращаться,  относительно камерных погребений, которые как пишут норманисты пришли на Русь из Скандинавии. Приведу несколько  цитат
                  «Сотни раннехристианских погребений 1Х-Х вв. в  известных по раскопкам в Старом Месте, Микульчицах, Поганьско, Скалище, Страом Коуржиме и многих других местах на территории Чехии, Моравии и Словакии образуют идентичные серии ориентированным на запа