Доска объявлений

«Обитатели архипелага Огненная Земля: некоторые особенности их жизни и внешности»

Антропологический семинар Центра Физической антропологии, Ленинский пр. 32А, 26 октября четверг, 14.00

Дорогие коллеги,

приглашаем вас на очередной антропологический семинар Центра Физической антропологии ИЭА РАН
 в четверг 26 октября в 14.00.
 В связи с ремонтом на Вавилова 37А семинар будет проходить в «башне» на Ленинском проспекте 32А в Музее Хорезма на 19 этаже.   

С сообщением «Обитатели архипелага Огненная Земля: некоторые особенности их жизни и внешности»
выступит сотрудник Центра физической антропологии ИЭА РАН Таисия Александровна Сюткина.

Обращаем внимание коллег, не имеющих постоянного пропуска в здание Президиума РАН: пожалуйста, проинформируйте нас заранее о своем желании посетить семинар, чтобы мы могли заказать разовый пропуск для прохода в здание.

«Piles of bones: палеоантропология, биоархеология, палеогенетика»

Уважаемые коллеги!

Приглашаем вас принять участие в конференции «Piles of bones: палеоантропология, биоархеология, палеогенетика», которая пройдет в Санкт-Петербурге (октябрь 2018 года).

Информационное письмо № 1

 

Уважаемые коллеги!

Сообщаем, что Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН планирует проведение всероссийской научной конференции c международным участием

  «Piles of bones: палеоантропология, биоархеология, палеогенетика»

(К 90-летию И.И. Гохмана)

 Санкт-Петербург (МАЭ РАН) 8-15 октября 2018 года.

 

В рамках работы конференции предполагается обсуждение широкого круга проблем, связанных с изучением популяционной истории и образа жизни древнего населения земного шара.

Заявки на участие в конференции и темы докладов принимаются

до 30 января 2018 г.

Для заполнения заявки на участие необходимо перейти по ссылке

 

Секретарь оргкомитета: Е.Н. Учанева

электронный адрес  anthropology-spb@yandex.ru

контактный телефон +7 (981) 152-44-64

«ЧЕЛОВЕК И СЕВЕР: АНТРОПОЛОГИЯ, АРХЕОЛОГИЯ, ЭКОЛОГИЯ»

Тюменский научный центр СО РАН,

ИНСТИТУТ ПРОБЛЕМ ОСВОЕНИЯ СЕВЕРА

 Информационное письмо № 1

Уважаемые коллеги!

Институт проблем освоения Севера ТюмНЦ СО РАН

приглашает Вас принять участие в IV всероссийской конференции

 

«ЧЕЛОВЕК И СЕВЕР: АНТРОПОЛОГИЯ, АРХЕОЛОГИЯ, ЭКОЛОГИЯ»

2-6 апреля 2018 года, г. Тюмень

 

В рамках конференции предполагаются следующие секции:

  1. Древнейшие свидетельства заселения, освоения Северной Евразии и адаптации к северной биосфере (новые археологические и антропологические данные, древние технологии и производства, стратегии освоения территорий и др.)
  2. Проблемы этнокультурного взаимодействия в исторической динамике (этнология, социокультурные сообщества на Севере; арктическая урбанистика; землепользование, системы передвижения и восприятия пространства у народов Севера и др.)
  3. Биоразнообразие и динамика природных комплексов Севера (видовое, экосистемное и ландшафтное разнообразие Севера, его естественная и антропогенная трансформация, экологические последствия освоения Севера, рациональное природопользование, особо охраняемые природные территории и др.)

 

Заявки на участие с указанием направления и темы доклада принимаются в электронном виде до 15 ноября 2017 г. (см. приложение)

Убедительно просим вас прислать предварительные темы докладов в срок, это необходимо для составления предварительной программы и важно для заявки на грант РФФИ.

 

Сбор материалов для публикации продлится до 1 февраля 2018 г.

Материалы конференции (объем статьи 10-12 тыс. знаков) будут размещены постатейно в eLIBRARY и индексироваться в РИНЦ.

 

В работе конференции предусмотрена культурная программа с экскурсией в Тобольский кремль с заездом в музей Григория Распутина в селе Покровском, возможно посещение целебных горячих источников Тюмени

 

Если у Вас есть вопросы или нужна дополнительная информация, пожалуйста, обращайтесь:

homo-nord@rambler.ru или (3452) 40-63-60.

Текущая информация будет отражаться на сайте http://ipdn.ru/nauchnye-meropriyatiya/chelovek-i-sever/

 

С уважением, Оргкомитет


Заявка участника

IV Всероссийской конференции

«Человек и север: антропология, археология, экология», 2018

 

ФИО (полностью), ученая степень, звание Название организации, город,телефон e-mail № Секции Предварительное название Соавторыи их e-mail Форма доклада(устная / постер)

 

Название файла заявки должно включать номер секции + имя первого автора (образец: секция 2.Петров)

Пожалуйста, отсылайте заявку только на адрес конференции homo-nord@rambler.ru

«Человек эпохи камня, его материальная культура и среда обитания» (V Герасимовские чтения)

ИНСТИТУТ ЭТНОЛОГИИ И АНТРОПОЛОГИИ им. Н.Н. МИКЛУХО-МАКЛАЯ РАН

ЦЕНТР ФИЗИЧЕСКОЙ АНТРОПОЛОГИИ ИЭА РАН

КАБИНЕТ АНТРОПОЛОГИИ им. В.П. АЛЕКСЕЕВА

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ БИОЛОГИЧЕСКИЙ МУЗЕЙ им. К.А. ТИМИРЯЗЕВА

Международная научная конференция

«Человек эпохи камня, его материальная культура и среда обитания»

(V ГЕРАСИМОВСКИЕ ЧТЕНИЯ)

Москва

13–15 ноября 2017 г.

 

Информационное письмо №2

 

Дорогие коллеги!

Приглашаем вас принять участие в конференции, посвященной 110-летию со дня рождения Михаила Михайловича Герасимова (1907–1970).

Конференции, посвященные автору метода пластической портретной реконструкции – выдающемуся антропологу и археологу, мы проводим каждые пять лет совместно с различными организациями, с которыми в той или иной степени была связана его жизнь и научная деятельность – Государственным Дарвиновским музеем, Государственным Биологическим музеем им. К.А.Тимирязева (Москва), Музеем антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера), Институтом истории материальной культуры (Санкт–Петербург), Иркутским государственным университетом.

V ГЕРАСИМОВСКИЕ ЧТЕНИЯ, которые в 2017 г. пройдут в Государственном Биологическом музее им. К.А.Тимирязева, предполагают следующие направления работы:

  1. Эволюционная антропология и палеолитоведение – старые проблемы и новые тенденции;
  2. Палеогеография и археология эпохи камня – от анализа к синтезу;
  3. Палеоантропология Евразии – факты и интерпретации;
  4. Пластическая реконструкция лица по черепу – традиции и инновации.

 

Прием заявок на конференцию продлен до 15 июня 2017 г.

Заявка должна содержать название доклада, ФИО автора (-ов) полностью, название учреждения, ученую степень/звание, контактные данные.

 

Заявки просим присылать по адресу gerasimovskie-2017@yandex.ru

 

C уважением, Оргкомитет

Авторизация

Подписка

Если Вы хотите еженедельно получать по почте подборку новых материалов сайта "Генофонд.рф", оставьте свой электронный адрес:


Свежие комментарии

Генофонд.рф
Синтез наук об этногенезе
Генофонд.рф / Диалоги наук / Генетики и археологи / Междисциплинарный подход и этногенез

Междисциплинарный подход и этногенез

Скачать страницу в PDF

Arheologia888

С разрешения автора перепечатываем статью доктора истор. наук Виктора Александровича Шнирельмана «Междисциплинарный подход и этногенез», опубликованную в сборнике «Феномен междисциплинарности в отечественной этнологи» под ред Г. А. Комаровой,  М.: ИЭА РАН, 2016. С. 258-284.

 

 

Лингво-археологические построения – проблемы и сложности

В 1980-1990-е годы сравнительно-историческое языкознание сделало колоссальный рывок вперед и по праву заняло важное место в кругу других наук (археология, этнография, палеоантропология и др.), материалы которых обычно привлекаются для изучения этногенеза и этнической истории народов мира. Это относится в первую очередь к новейшим исследованиям по индоевропейским (В. В. Иванов, Т. В. Гамкрелидзе), афразийским (И. М. Дьяконов, А. Ю. Милитарев), австронезийским (Р. Бласт, Ю. Сирк, И. И. Пейрос), австроазиатским (П. Бенедикт, И. И. Пейрос), синотибетским (П. Бенедикт, С. А. Старостин, И. И. Пейрос), северокавказским (И. М. Дьяконов, С. А. Старостин, С. Николаев), дравидийским (Д. Макальпин, М. С. Андронов), бантусским (Д. Гринберг, М. Гасри) и некоторым другим языкам и языковым семьям. Реконструируя обширные пласты протолексики, лингвисты получают реальную возможность изучать особенности культуры, социальной организации и образа жизни народов, говоривших на праязыках в глубочайшей древности.

Все это позволяет лингвистам выйти далеко за пределы собственно лингвистической тематики и подойти к решению важнейших проблем первобытной истории. Вместе с тем, это ставит на повестку дня вопрос о взаимоотношениях лингвистов с представителями смежных дисциплин, занимающихся родственной тематикой, а также вопрос о соотношении лингвистических данных с данными других наук. Кроме того, коль скоро реконструированная лексика начинает служить историческим источником, она должна непременно подвергаться источниковедческой процедуре, принятой для работы с любым историческим источником. Но выработка такой процедуры требует, прежде всего, понимания характера лингвистического или, шире, этнического процесса в первобытных обществах. Ведь говоря о древних индоевропейцах или, скажем, афразийцах, мы имеем в виду, прежде всего общности, члены которых общались на соответствующих праязыках. Естественно, мы при этом подразумеваем, что они обладали и единой культурой, в том числе материальной. Однако соотношение между культурной общностью (в особенности, выделенной по материальной культуре) и лингвистической общностью — вопрос особый, каждый раз требующий проведения специального анализа (Шнирельман 1993a). Вот почему невозможно говорить об индоевропейской, индоиранской, индоарийской и других подобного рода реконструкциях, опираясь исключительно на археологические материалы.

Между тем, среди нелингвистов прослеживается тенденция прямо и безоговорочно отождествлять древние археологические комплексы с теми или иными лингвистическими общностями, фактически почти полностью абстрагируясь от имеющихся лингвистических данных или привлекая их в минимальной степени. Итогом служат лингвоархеологические отождествления, не только кардинально расходящиеся между собой, но и почти не поддающиеся более строгой проверке, так как их авторы фактически не предлагают никаких более или менее развернутых обоснований для выдвигаемых гипотез. Так, С. А. Арутюнов считает древнейших земледельцев и скотоводов Передней Азии носителями праностратических диалектов (Арутюнов 1982: 74-75), а по П. М. Долуханову, все они говорили на индоевропейском праязыке, который будто бы распространился среди них в качестве лингва франка. Интересно, что гипотеза Долуханова вовсе не оставляет на Среднем Востоке места для эламо-дравидов, а прасемитов загоняет в Аравийскую пустыню, оживляя идею, давно отброшенную наукой (Долуханов 1989: 47; 1990: 121; Dolukhanov 1989: 273-274; 1994). Зато А. Х. Халиков, похоже, отождествлял ранних земледельцев Передней Азии с эламо-дравидами (Халиков 1993). Между тем, Э. Шеррэт (Sherratt, Sherratt 1988: 588-590) и К. Ренфрю (Renfrew 1989) различали среди ранних земледельцев Передней Азии три, если не четыре, лингвокультурных общности: праафразийцев (Сиро-Палестинский регион), праиндоевропейцев (Малая Азия) и праэламодравидов (Ирано-иракское пограничье) и, возможно, пракавказцев (по Шеррэту). Столь разные решения, предлагаемые известными специалистами, порождают ощущение тревоги за дальнейшую судьбу соответствующих исследований, в которых нарастает произвол, допускающий выдвижение политизированных националистических версий или в полном смысле мифов. В свою очередь последние создают идеологические основы для межэтнической конфронтации (Шнирельман 1993б, 1993в, 1995, 2003, 2006; Shnirelman 1995, 1996).

Это требует от исследователей большей серьезности в отношении лингво-археологических построений. Прежде всего, речь может идти, естественно, о выработке более строгих междисциплинарных методик, необходимость которых уже много раз отмечалась специалистами. До сих пор наиболее распространенным методом были попытки корреляции археологических и топонимических данных (см., например, Членова 1984; Телегин 1992; Telegin 1990, и др.). Однако из-за невозможности четко датировать топонимические пласты такие попытки редко были удачными. Недостаток наиболее распространенных подходов к лингво-археологическим реконструкциям заключается и в том, что они до сих пор, как правило, создавались специалиствами одного профиля, т. е. либо лингвистами, либо археологами, которые, будучи профессионалами в своей области, слабо ориентировались в материалах смежной науки. Вот почему, скажем, солидная во многих других отношениях праиндоевропейская реконструкция Т. В. Гамкрелидзе и В. В. Иванова (1984) вызвала справедливые нарекания у археологов (см., например, Черных 1987; Алекшин 1990), а соответствующие построения К. Ренфрю (Renfrew 1987) — острую критику со стороны лингвистов (Baldi 1988; Coleman 1988; Ehret 1988; Szemerenyi 1989. См. также Yoffee 1990).

Как соотносятся археологические материалы с лингвистическими, какие именно лингвистические данные и каким образом могут использовать археологи, как лингвистические реконструкции в свою очередь отражают древние реалии, — все эти вопросы неоднократно обсуждались. И тем не менее, остается еще очень много неясного, что нередко и порождает затяжные споры между специалистами, по-разному понимающими возможности как лингвистики, так и археологии, и по-разному интерпретирующими соответствующие данные (об этом см., напр., Yoffee 1990). Настоящая работа поэтому специально посвящена некоторым вопросам интерпретации исходных данных. В ней развиваются идеи, отчасти уже обсуждавшиеся ранее в связи с конкретными лингво-археологическими реконструкциями, посвященными афразийцам, дравидам и ряду древних этнолингвистических групп Восточной и Юго-Восточной Азии (Милитарев, Шнирельман 1984; Пейрос, Шнирельман 1987; Милитарев, Пейрос, Шнирельман 1988; Пейрос, Шнирельман 1989а, 1989b; Пейрос, Шнирельман 1992; Шнирельман 1992а; Militarev, Shnirelman 1988; Shnirelman 1997; Pejros, Shnirelman 1999). Эти реконструкции каждый раз создавались и обсуждались коллективно, причем один из авторов представлял лингвистическую науку, а другой – археологическую, что позволяло учитывать новейшие достижения каждой из них и взаимно корректировать выводы. Кроме того, реконструкция древних этнокультурных процессов в обязательном порядке требует знаний в области социо-культурной антропологии, что также учитывалось нами при работе и что в последние годы все чаще признается и зарубежными специалистами (Zimmer 1990). Эти знания особенно важны при интерпретации лингвистических и археологических материалов, как это будет продемонстрировано ниже.

Предпосылкой лингвоархеологического подхода является способность как лингвистики, так и археологии своими собственными средствами фиксировать одни и те же исторические процессы или события. Только в этом случае, сопоставляя полученные независимым путем данные обеих этих наук, можно попытаться совместить лингвистическую карту с археологической и отождествить создателей определенных археологических культур или комплексов с носителями тех или иных языков. Ясно, что огромную роль в этом может сыграть реконструированная древняя культурная лексика.

С этой точки зрения наиболее плодотворным представляется изучение переломных критических периодов в жизни общества, которые могут быть хорошо засвидетельствованы и лингвистически, и археологически. Одной из таких переломных эпох был переход к производящему хозяйству, который имел глобальное значение и нашел отражение во всех сферах культуры, в том числе и в языке. Большие перспективы открывает также изучение процессов хозяйственной интенсификации в позднепервобытное время (появление пашенного земледелия, ирригации, повозки, начало садоводства и виноградарства, доместикация осла, верблюда и лошади и использование их в транспортных целях, появление молочного хозяйства и шерстоткачества, и т. д.) (Шнирельман 1980: 218 сл.; Sherratt 1988). При этом очень разные аспекты и детали этих процессов могут фиксироваться независимо как археологами, так и лингвистами. Существенно, что обе науки могут фиксировать их по нескольким параметрам, способы изучения которых в принципе не зависят друг от друга. Иными словами, это дает уникальную возможность проверки и перепроверки предварительных выводов как внутридисциплинарными, так и междисциплинарными методами. А это делает реконструкцию особенно надежной.

Известно четыре основных направления такого исследования: выработка и увязка между собой хронологических шкал; изучение особенности древней культуры; изучение межкультурных (языковых и иных) контактов; выявление особенностей распада древних лингвокультурных общностей (Милитарев, Пейрос, Шнирельман 1988). Совместное использование всех этих методов позволяет локализовать прародины определенных лингвистических общностей, описать существенные особенности их культуры, выявить пространственно-временные рамки процесса их распада, установить круг различных взаимодействующих лингвистических общностей в пределах определенных территорий и в определенные хронологические периоды, выявить особенности формирования новых лингвокультурных общностей на основе распавшихся.

 

Хронология с позиций археологов и лингвистов

Начнем с хронологии, которая может устанавливаться независимыми способами как в археологии, так и в лингвистике. Основным методом получения абсолютных датировок в археологии служит радиоуглеродный анализ. Уже было показано, что радиоуглеродная шкала дает даты, искусственно омоложенные по сравнению с календарными. Для приведения радиоуглеродных дат в соответствие с последними рекомендуется пользоваться специальными калибровочными коэффициентами (Klein, Lerman, Damon, Ralph 1982). К сожалению, калибровочная шкала разработана лишь для последних 8 тыс. лет, и остается не вполне ясным, в какой мере радиоуглеродные датировки искажают картину для более раннего времени. Так как наиболее ранние из калиброванных дат дают по сравнению с радиоуглеродными удревнение приблизительно на 1 тыс. лет, то мы условно принимаем, что для периода раннего голоцена радиоуглеродные датировки могут удревняться тоже на 1000-1500 лет (Шнирельман 1980: 5, 6).

Основным и единственным методом получения абсолютной хронологии в лингвистике служит глоттохронология. Этот метод, предложенный М. Сводешем (1960а, 1960б; Swadesh 1959; Арапов, Херц 1974), неоднократно подвергался критике (Hymes 1960; Gudschinsky 1964), отчасти вполне обоснованной. Впрочем, как справедливо отметил К. Эрет, при определенном критическом подходе, в разумных пределах этот метод может работать неплохо (Ehret 1988: 566-569). Отечественный лингвист С. А. Старостин разработал его усовершенствованный вариант, делающий глоттохронологические подсчеты для разных временных уровней достаточно надежными (Старостин 1989). При этом следует иметь в виду, что увязка праязыковых лексических реконструкций с глоттохронологическими датировками имеет свою специфику. С помощью глоттохронологических подсчетов более или менее точно датируется лишь момент распада праязыка. Что же касается реконструированной праязыковой лексики, то полученные таким образом даты дают лишь terminus ante quem для периода ее бытования, иначе говоря, верхнюю хронологическую границу. А нижнюю границу можно выявить только при условии обнаружения более древнего праязыка. Так, специфическая южнодравидская лексика должна была существовать, начиная примерно с ХХ в. до н. э. (распад центральноюжнодравидской общности) до Х в. до н. э. (распад южнодравидской общности). Устанавливая в обоих случаях абсолютную хронологическую шкалу, глоттохронология и калиброванные радиоуглеродные даты дают возможность взаимной корректировки и проверки археологических и лингвистических выводов.

Особое место в лингвоархеологической методической процедуре занимает анализ реконструированной лексики и ее сопоставление с археологическими реалиями. Последнее очень широко используется в науке и порождает затяжные дискуссии, ибо, как правило, если одни лексические формы находят хорошие аналогии в археологии, то другие никак не вмещаются в узкие пространственно-временные рамки, предлагаемые археологами. В этих случаях обе стороны — и лингвисты, и археологи — склонны обвинять друг друга в неточных реконструкциях: в неверном установлении хронологии, в ошибочной пространственной локализации обсуждаемых реалий, в недоучете контактов с теми или иными культурными или лингвистическими общностями и пр. Оставляя в стороне проблематику, связанную с критикой археологических источников (Клейн 1978; Шнирельман 1983), отметим, что существует ряд объективных и субъективных причин, по которым лингвистические выводы могут расходиться с археологическими, а иногда и с историческими, либо просто разочаровывать археологов отсутствием необходимой информации. Ведь археологические и лингвистические материалы нередко по-разному характеризуют отдельные аспекты реконструируемой культуры. Так, если археологические данные дают возможность достаточно детально описать особенности орудийного набора, домостроительства, украшений, выявить источники сырья для разнообразных производств, то лингвистическая информация характеризует эти сферы гораздо более скупо, более обобщенно. Иначе говоря, археолог, намеревающийся использовать лексические реконструкции, должен четко сознавать, какие именно реалии они способны и будут освещать.

 

Культурные реалии не всегда имеют адекватное отражение в лексике

Но и это еще не все. Необходимо также учитывать своеобразное отражение определенных существенных процессов в головах людей, а значит и в лексике. Так, большое значение для развития междисциплинарных исследований имеет фиксация сложения специфической земледельческой (и скотоводческой) техники, что в принципе возможно проследить независимо как археологическими, так и лингвистическими методами. Но в этом случае может обнаружиться некоторое расхождение в выводах, так как начальные этапы становления производящего хозяйства или вообще введения какой-либо инновации улавливаются археологами и лингвистами по-разному. Ведь на этих этапах и выращиваемые растения, и разводимые животные морфологически еще не отличались от диких, а техника сохраняла доземледельческий и доскотоводческий характер. Поэтому в археологических материалах самые ранние этапы становления производящего хозяйства не могут найти четкого отражения. Иначе могло обстоять дело с языком, о чем ясно говорят следующие примеры.

На восточном побережье п-ва Кейп Йорк в Австралии обитали аборигенные группы, которые умели пересаживать разнообразные растения и, в первую очередь, ямс, игравший здесь большую пищевую роль. В то же время за растениями не ухаживали, и назвать эту практику земледелием в полном смысле слова было бы, по меньшей мере, неосмотрительно. Вместе с тем, сами аборигены описывали заросли ямса как «огороды» и ставили там особые знаки собственности. Если аборигены возвращались после долгого отсутствия на свою старую стоянку, они тщательно осматривали все деревья и кустарники, о которых хорошо помнили, и причитали: «Бедная старая страна стала теперь «дикой». Никто за ней не следил» (Hynes, Chase 1982: 40-41). Аналогичная ситуация встречалась у квакиутлей на северо-западном побережье Северной Америки, где в пищу широко использовали некоторые дикие коренья. Места, где эти коренья встречались в большом количестве, имели особые названия, которые Ф. Боас переводил как «огороды» или «грядки». Там ставили особые знаки собственности. В ХIХ в. там даже наблюдались попытки пересадки и ухода за этими растениями. Их заросли окружали особыми изгородями (Boas 1921: 186-191; Turner, Kuhnlein 1982: 411-432). Но и это еще не было настоящим земледелием.

Не менее интересная ситуация встречалась у паюте долины Оуэнса в горах Сьерра-Невада (юго-восток США), у которых имелись свои термины для обозначения «орошения», «главного ирригатора» (организатора работ по орошению) и «палки (орудия) главного ирригатора». И это притом, что паюте оставались собирателями и орошали заросли диких растений! (Lawton, Wilke, DeDeker, Mason 1976; Шнирельман 1989: 296).

Даже термины для орудий, которые обычно связываются с земледельческим трудом, бывают иногда обманчивы. Так, у коряков имеется свой термин для мотыги («в’ины»), но корякские женщины использовали мотыгу отнюдь не для земледелия, а для добычи растительной пищи из нор полевых мышей (Антропова 1971: 65).

Приведенные примеры свидетельствуют о том, что формирование, так называемой, земледельческой лексики могло начаться в предземледельческую эпоху, но зато комплекс такой лексики в полном объеме и во всем многообразии мог возникнуть уже после образования земледелия как сложной хозяйственной системы (Brown 1985: 46). Следовательно, в ряде случаев «земледельческая» терминология, реконструированная на праязыковом уровне, может свидетельствовать о предземледельческой, а не земледельческой в полном смысле слова эпохе. Иными словами, в ряде случаев лингвистические реконструкции могут фиксировать этап, предшествовавший возникновению настоящего земледелия, а археологические данные — этап, на котором земледелие уже достигло определенного уровня развития. Собственно земледелие возникало где-то между этими крайними точками, и это следует учитывать при попытках согласовать между собой соответствующие археологические и лингвистические данные. В приложении к истории древнейших индоевропейцев такая ситуация, возможно, встречалась в отношении колеса, повозки и одомашненной лошади, в особенности, если учесть, что до сих пор нет строгих палеозоологических критериев обнаружения ранних одомашненных лошадей.

С этой точки зрения особенно интересная ситуация складывается с пахотными орудиями у индоевропейцев. Лингвистическими методами надежно установлено, что праиндоевропейцы еще не знали рала. Все же оно появилось у них относительно рано в процессе первичного распада индоевропейской общности (Гамкрелидзе, Иванов 1984, т.2: 687-688). Вместе с тем, находки древнейших упряжных пахотных орудий в Европе никак не могут быть датированы ранее середины III тыс. до н. э. Поэтому очень вероятно, что в своем исконном значении самые ранние термины для пахоты и рала относились к работе бороздовыми орудиями или «ручными сохами», которые действительно встречались в Европе со второй половины IV тыс. до н. э. (Шнирельман 1980, с.229; 1988: 20-23). Одна из таких находок была сделана в Литве (Rimantiene, Cesnys 1990).

По-видимому, могли наблюдаться и прямо противоположные ситуации. Об этом свидетельствуют хотя бы данные об индейцах Северо-Западного побережья Северной Америки, где в недавнем прошлом встречались ожесточенные вооруженные столкновения, которые, исходя их ряда параметров (Turney-High 1949), могут трактоваться как настоящие войны. Между тем, у южных квакиутлей имелся единый термин, обозначавший как битвы между кланами и племенами, так и межличностные схватки с целью убийства чужака. Этот же термин использовался и для брачной церемонии (Boas 1966: 108). У тлингитов такого рода термин описывал любое умышленное или неумышленное убийство как на индивидуальном, так и на групповом уровне, а также самоубийство. Иными словами, он применялся для любых действий, требовавших проведения специальной «мирной» церемонии (Laguna 1972, t.2: 580, 593). В то же время терминологически тлингиты различали состояние войны и собственно стычку (Шнирельман 1991). Ясно, что в подобных случаях, исходя из археологических данных об оружии, доспехах, фортификации, исследователь сможет говорить о развитии военного дела, но в реконструированной лексике четкого обозначения для термина «война» он не найдет. Возможно, это явление было свойствено и праиндоевропейцам, судя по семантике производных от слова «война» терминов в дочерних языках (Гамкрелидзе, Иванов 1984, т.2: 740). Напротив, в связи с плохой сохранностью древнейшего оборонительного оружия в археологических комплексах не должно вызывать удивления, что термин для щита как будто бы фиксируется на общеиндоевропейском уровне, тогда как находки древнейших остатков самих щитов датируются более поздним временем (ср. Гамкрелидзе, Иванов 1984, т.2: 739; Bukowski 1971-1972. См. также Шнирельман 1994: 46-47).

Все это позволяет сделать один важный вывод. Использование единичных или изолированных реконструированных лексем может ввести исследователя в заблуждение. Повышение надежности реконструкции требует опоры на целые лексические блоки или комплексы (Абаев 1952: 48). Так, в случае с военным делом особенно показательны термины для защитного вооружения и фортификации, тогда как термины для боевого и охотничьего оружия в языке нередко не различаются. В случае же земледелия важно иметь целый набор терминов, связанных с обработкой участков, посадкой растений, уходом за ними, сбором и обработкой урожая и соответствующими орудиями.

 

Флора и фауна в языке

Большое значение для локализации праязыковой прародины имеют термины для диких растений и животных. Обычно предполагают, что, обладая набором таких терминов, нетрудно реконструировать природную среду, в которой обитали носители праязыка. На практике эта задача оказывается весьма непростой, ибо народная номенклатура названий для фауны и флоры существенно отличается от научной, нередко основываясь на иных критериях. Кроме того, как известно, почти повсюду у ранних земледельцев термины, образованные на однокорневой основе, применяются именно для родовых биологических названий, а для определения видов, как правило, используются производные от них сложносоставные термины (Меркулова 1965: 72-87; Стеблин-Каменский 1982: 7; Berlin et al. 1973). Зато у охотников и собирателей преобладают видовые термины, которые после перехода к производящему хозяйству становятся родовыми путем расширения значения (Brown 1986: 5-9). Но на праязыковом уровне реконструируются именно родовые термины. Это имеет существенные последствия для междисциплинарных исследований, так как отдельные роды фауны и флоры в отличие от видов обычно занимают весьма обширные ареалы. При этом ареалы животных гораздо шире, чем ареалы растений. Поэтому, основываясь на флористической терминологии, можно выделить более узкую область, чем на основе фаунистической. И все же эта область будет слишком широка, чтобы совпадать с искомой праязыковой прародиной.

Так, при анализе экологической терминологии центральноюжнодравидского (ЦЮД) праязыка для него был выявлен ареал в пределах зоны сухого листопадного тропического леса, в которой и ныне сосредоточены все языки-потомки (Пейрос, Шнирельман 1992). Чтобы более точно выявить место предполагаемой ЦЮД прародины внутри этой обширной области, одной экологической терминологии по указанным выше причинам оказалось недостаточно, понадобилось привлечение других более специфических данных.

Многих трудностей удалось бы избежать, если бы лингвисты умели реконструировать видовые названия, для которых в народной земледельческой номенклатуре часто применяются, так называемые, вторичные лексемы (т. е. однокоренные слова с уточняющими определениями). К сожалению, такой лингвистический материал обычно в поле не собирается и в словарях не дается, а, следовательно, и недоступен для процедуры реконструкции. Поэтому представляется чрезвычайно важным проведение целенаправленных полевых исследований с целью сбора подобного рода видовой лексики. Может быть, это откроет определенные возможности для реконструкции видовых названий и на праязыковом уровне?

Реконструкция древней среды обитания на предполагаемой прародине относительно проста в том случае, если языки-потомки остались в пределах изначальной экологической зоны. Если же после распада праязыка они оказались в разных зонах, то в силу переноса значений терминов задача реконструкции сколько-нибудь четкой экологической картины, которая бы характеризовала прародину, подчас оказывается совершенно безнадежным делом. В этом смысле весьма показательна праафразийская реконструкция. В ней достаточно однозначно представлены значения терминов для диких животных, которые расселены практически повсюду, где сейчас распространены языки-потомки, и почти нет однозначных терминов для диких растений, так как флористические комплексы в ареалах, соответствующих современному местоположению языков-потомков, существенно различаются. Еще менее обнадеживающей представляется ситуация с праиндоевропейской экологической реконструкцией в силу того, что языки-потомки распространились по весьма различным природным зонам. Вот почему в дочерних индоевропейских языках первичный термин для дерева получил значение где «дуба», а где «сосны» (Гамкрелидзе, Иванов 1984, т.2: 612-614). По той же причине нет полной уверенности, что праиндоевропейский термин, реконструированный для бука, действительно первоначально означал «бук», а не какое-либо другое дерево (Гамкрелидзе, Иванов 1984, т.2: 621-622). Аналогичные семантические сдвиги происходили в дочерних индоевропейских языках в названиях других деревьев и животных. Вот почему все ожесточенные споры вокруг «аргументов березы» и «лосося» в конечном счете зашли в тупик (Zimmer 1990: 142).

 

Ловушки многозначности

Лингвистам известно, как трудно порой бывает реконструировать исконнное значение термина. Почему это происходит? Дело в том, что некоторые термины уже изначально являлись многозначными, и это давало себя знать в ходе языковой дивергенции. Примером может служить термин iwor в языке айнов, который означал и священную гору, и в целом район, где имелись горы, а точнее — верховья горных рек, где айны любили устраивать охоту. Фактически же этот термин мог использоваться для любого речного или приморского района, где располагались традиционные хозяйственные угодья (Irimoto 1990). Следовательно, в гипотетической ситуации распада айнского языка этот термин в одних случаях мог бы сохранить значение «гора», а в других означать «хозяйственные (охотничьи, рыболовные и пр.) угодья».

Так, видимо, и происходило, например, в степных районах Австралии, где обитали специализированные собиратели дикого проса и других съедобных растений. Скажем, одна из северных групп австралийских аборигенов называла зерно bodjan, а терочник jamara. Зато другая группа, жившая в 1450 км к югу от нее, использовала последний термин именно для зерна (Tindale 1977: 346).

В некоторых случаях отмеченное явление может дать ключ к пониманию первичной ситуации. Известно, что у многих этнических групп пища и основной или наиболее ценимый ее вид обозначаются одним и тем же термином. Это — саго у обитателей низменностей Новой Гвинеи (Schlesier 1961: 224; Saggers, Gray 1985: 109), нерпа или тюлень у азиатских эскимосов и рыба у алеутов (Меновщиков 1969: 118), таро у папуасов-маринг (Rappaport 1989), маниок у индейцев-маку (Milton 1984: 18), и т. д. У кучинов Аляски мясо и мускусный бык — их основная охотничья добыча — обозначались тоже одним термином (Nelson 1973: 85). У абхазов понятие пищи, пира связано с термином «ача», означающим хлеб или мягкую пшеницу. А вот по-убыхски «ача» означает молоко (Инал-Ипа 1965: 236, 343). Иначе говоря, в глубоком прошлом понятие «пища», как правило, ассоциировалось, прежде всего, с каким-либо одним главным видом пищи. В дальнейшем в ходе языковой дивергенции первичный термин мог сохранить в разных дочерних языках значение пищи вообще, а мог и получить более узкий смысл, связанный с каким-то конкретным животным, растением или видом пищи, которые имели первостепенное значение для предков данного населения. При этом надо иметь в виду, что традиционные этнические группы могли классифицировать пищу иначе, чем это принято в современных обществах. Например, австралийцы-питьянтьяра делили пищу на две категории: мясо (kuka) и растительную пищу (mayi). Получив в недавнем прошлом баранину и говядину от белого населения, австралийцы включили их в категорию mayi, так как термин kuka относился только к местной престижной пище, преимущественно, к мясу кенгуру (Palmer, Brady 1990).

Иногда термин мог использоваться расширительно. Так, аборигены Груте Айлендта, говоря «рыба», подразумевают не только рыбу, но и любое мясо (Worsley 1961: 162). Иногда, напротив, смысл термина в разговоре сужался. Например, произнося слово «рыба», тлингиты Южной Аляски имеют в виду, прежде всего лосося (Laguna 1972, vol.1: 50). Все это влияет на дальнейшую эволюцию семантики и затрудняет современным ученым правильное понимание исходного смысла термина.

Особую важность для лингвоархеологической реконструкции имеет восстановление древних терминов для различных видов материальной культуры, которые люди могли перемещать с места на место независимо от экологической обстановки, в частности, терминов для одомашненных животных и культурных растений. Так как при переселении в новые районы люди могли забрать их с собой, то можно предполагать, что соответствующая лексика будет более устойчивой, чем чисто «экологическая». В совокупности с данными, полученными археологическими, палеоботаническими и палеозоологическими методами, это дает реальную возможность изучать древние переселения народов или межэтнические контакты с помощью комплексной междисциплинарной методики. Такое направление исследований кажется тем более перспективным, что сейчас имеется реальная возможность очертить относительно узкие ареалы доместикации животных и растений и картографировать пути их интродукции в новые районы (Шнирельман 1980; 1989; Shnirelman 1992).

Однако и здесь существуют свои пределы, ибо в условиях господства примитивной земледельческой техники выращивание определенных культурных растений имело строгие географические границы. Для преодоления последних необходимо было либо выводить новые культурные разновидности и изменять технику их выращивания (например, использовать ирригацию), либо окультуривать иные виды флоры, более подходящие для соответствующих условий. В последнем случае изменения неизбежно отражались и в лексике, т. е. либо имевшиеся термины могли переноситься на новые виды растений и менять свой смысл, либо вводились новые термины, а старые забывались или получали какое-то новое значение. Такая картина наблюдалась у многих групп афразийцев и дравидов, которые переселились из зоны зимних дождей, где основные культурные злаки были представлены пшеницей или ячменем, в зону летних дождей, где вместо них стали выращивать просо и сорго. В результате на общеафразийском и общедравидийском уровнях пока что не удается надежно реконструировать какие-либо термины для отдельных видов культурных злаков, кроме таких как «зерно», «злак» и пр. (Милитарев, Пейрос, Шнирельман 1988). Описанный процесс создает порой у специалистов впечатление, что земледелие у изучаемых групп было менее важным занятием, чем скотоводство (см., напр., Fairservis, Southworth 1989: 133 о ранних дравидах; Masica 1979: 68; Gimbutas 1985: 186-187 и Zvelebil, Zvelebil 1988: 581 о ранних индоевропейцах). Между тем, это впечателение, как правило, оказывается обманчивым.

По всей вероятности, именно с отмеченным явлением и связано слабое отражение терминологии для культурных злаков на общеиндоевропейском уровне, ибо позднейшие перемещения дочерних языков вызывали существенные семантические сдвиги (Гамкрелидзе, Иванов 1984, т.2: 655-658). Очень странное впечатление производит реконструированная прасемитская лексема, которую принято переводить как «просо» и которая была заимствована в индоевропейские языки со значением «зерно, хлеб» (Гамкрелидзе, Иванов 1984, т.2: 873; Dolgopolsky 1989: 5). Дело в том, что, как теперь надежно установлено, в переднеазиатском регионе проса не было ни в IV, ни в III тыс. до н. э. Следовательно, речь может идти о позднейшем переносе значения, которое современные авторы сочли за исконное. Поэтому вопрос о том, какое именно культурное растение скрывается за этим якобы общесемитским названием для проса, остается открытым.

Гораздо более устойчивой является терминология, связанная с одомашненным скотом, так как животные отличаются гораздо большей экологической пластичностью, чем растения, и имеют гораздо более широкие ареалы. Поэтому если, например, выращивание пшеницы и ячменя не проникло южнее Сахары в Африке и южнее Северного Декана в Индии, то разведение крупного и мелкого рогатого скота не испытывало там никаких сложностей. В этом смысле информация о путях диффузии одомашненных животных может оказаться для лингвоархеологических реконструкций более ценной, чем данные о культурных растениях. Действительно, праиндоевропейская лексика, связанная с одомашненными животными (лошадь, бык/корова, овца, коза, собака, свинья) оказывается много богаче, чем лексика для культурных растений (Гамкрелидзе, Иванов 1984, т.2), на основании чего многие авторы считают праиндоевропейцев скотоводами по преимуществу. Тем не менее, отмеченная лучшая сохранность лексики, связанной с одомашненными животными, по сравнению с лексикой для культурных растений заставляет подходить к решению этого вопроса более осторожно. Не менее показательным является и термин для свиньи, не позволяющий реконструировать образ жизни древнейших индоевропейцев как основанный исключительно на подвижном скотоводстве.

 

Диффузия культуры и ее отражение в лексике

Судя по имеющимся данным, распространение производящего хозяйства по новым территориям очень часто происходило не столько в результате миграции ранних земледельцев, сколько в ходе заимствования навыков ведения производящего хозяйства соседними охотниками и собирателями (Шнирельман 1989; Dennell 1985; Zvelebil 1986; Zvelebil, Zvelebil 1988). Кстати, именно недооценка этого процесса К. Ренфрю (Renfrew 1987) вызвала критику его книги cо стороны некоторых археологов (Barker 1988; Sherratt 1988; Sherratt, Sherratt 1988; Zvelebil, Zvelebil 1988). С этой точки зрения, огромное значение имеет вопрос о том, насколько регулярно диффузия культурных элементов сопровождалась заимствованием соответствующей лексики. Ясно, что для лингвистов именно языковой материал является главным источником для реконструкции исторического процесса. Как пишет И. М. Стеблин-Каменский, «исследование происхождения культурных слов и путей их проникновения в тот или иной язык имеет большое значение для изучения истории культуры народов, говорящих на этих языках» (Стеблин-Каменский 1982: 10). Но всегда ли реконструированные термины адекватно отражают реальный характер исторического процесса?

Обращение к реальным фактам показывает, что рассматриваемый процесс был весьма многообразным. Действительно, в ряде случаев заимствование элементов культуры сопровождалось и заимствованием соответствующих терминов. Так, перейдя под влиянием бантуязычных соседей к земледелию и скотоводству, сандаве Танзании заимствовали у них и земледельческо-скотоводческую лексику (названия для культурных растений, земледельческой деятельности и земледельческого инвентаря, скота, приготовленной пищи), но для диких растений и животных они сохранили свою традиционную терминологию (Newman 1970: 44-45). Однако даже и в таких случаях вопрос о направлении заимствования не всегда решается достаточно однозначно. Так, при наличии четких археологических, палеоботанических и ботанических данных о диффузии батата из Южной Америки в Полинезию, что подтверждается и общностью связанной с бататом терминологии, по одним только лингвистическим материалам не удается надежно установить, в каком именно направлении (с востока на запад или наоборот) шло заимствование (O’Brien 1972; Yen 1974).

Изучение этнографических и этнолингвистических данных о заимствовании одомашненных животных и культурных растений показывает, что оно далеко не всегда сопровождалось параллельным заимствованием соответствующей терминологии (Masica 1979: 58-60; Шнирельман 1992). Во многих случаях реципиенты использовали для них иные термины, чем доноры. В целом можно назвать, по меньшей мере, пять источников таких терминов. Во-первых, простой перенос местных названий на заимствованные виды фауны и флоры (Witkowski, Brown 1983). Так, получив от белых торговцев пушниной картофель, сэлиши Северо-западного побережья Северной Америки перенесли на него название, прежде относившееся к стрелолисту, который давал похожие съедобные клубни (Suttles 1951: 277-278). Будучи завезен в Индию, картофель также получил здесь древнее санскритское название, которое ранее использовалось для таро (Masica 1979: 60). Аналогичным образом, познакомившись с земледельческой практикой, коряки стали использовать местный термин «йытватык» («ставить», «устанавливать») в значении «сажать», «сеять» (Сергеев 1955: 501).

Во-вторых, название для нового интродуцированного вида иногда вырабатывалось, исходя из представления о нем как о разновидности какого-либо местного давно известного вида, и ему давалось описательное название на местном языке. Так, основывая таксономию разновидностей маиса на цветовых различиях (k’anal? isim «желтый маис», sakil? isim «белый маис» и пр.), майя-целталь образовали по этому принципу и названия для интродуцированных испанцами пшеницы (kaslan? isim «кастильский маис») и сорго (moro? isim «маврский маис»). Не зная истории этих названий и стоящих за ними реалий, можно дать им ошибочное толкование, тем более что соседние майа-чуй использовали название kaslan? isim для интродуцированного риса (Berlin et al. 1973: 222-223. См. также о названиях для батата и кассавы у бугов Южного Сулавеси: Visser 1986: 15). Аналогичным образом ительмены Камчатки стали называть хлеб «русской сараной» («брыхтатын-аукч») по названию съедобного растения, которое они собирали испокон веков (Шнирельман 1992b). Тому же правилу поначалу следовали и европейцы в Северной Америке, называя маис «пшеницей» (Will, Hyde 1964: 61).

В-третьих, для интродуцированных видов местное население могло использовать местные описательные термины. Например, сандаве Танзании использовали для маиса термин n/ini, в переводе означающий «короткий», «низкорослый». Действительно, именно этим качеством маис отличался от других местных культурных растений — проса и сорго (Newman 1970: 45).

В-четвертых, реципиенты могли выработать новые названия для интродуцированных видов, основываясь на звукоподражании. Примером этому служит звукоподражательное название для кур и петухов во многих индоевропейских диалектах (Гамкрелидзе, Иванов 1984, т.2: 601-602).

Наконец, еще один путь появления новых названий основан на ассоциации с какими-либо историческими событиями или реалиями. Так, кур и петухов к инкам завезли испанцы, которые казнили и последнего местного правителя по имени Ата-вальпа, отличавшегося необычайной жестокостью. Индейцы сочли, что интродуцированные петухи поют «ата-вальпа», подчеркивая вечное бесславие тирана. И постепенно термин «ата-вальпа» закрепился как название для кур и петухов. Кстати, сочтя этот термин за исконно местный, испанцы поначалу решили, что куры имелись в Перу до конкисты (Вега 1974; 608-613). Той же логики иной раз придерживаются и современные исследователи, излишне полагаясь на отдельные по видимости местные названия культурных растений для суждения о локализации очагов доместикации последних (см., например, о раги: Porteres 1976).

В некоторых случаях со временем мог происходить семантический сдвиг. Так, древний санскритский термин для буйвола (ustra) позднее стал использоваться для обозначения верблюда (Masica 1979: 61).

Приведенные материалы свидетельствуют о том, что единичные случайно отобранные лингвистические данные могут ввести в заблуждение исследователя, пытающегося извлечь из них историческую информацию. Надежные реконструкции можно получить, только обладая массовыми материалами, сопоставляя одни термины с другими, выделяя хронологические пласты лексики и, наконец, увязывая лингвистические данные с нелингвистическими. Ведь в ходе заимствования культурных реалий лингвистическая картина бывает довольно пестрой: для одних вещей могут использоваться местные термины, для других — заимствованные (Casagrande 1954). Так, получив одомашненного оленя от самодийцев, кеты перенесли на него свое название для дикого оленя, но зато заимствовали самодийский термин для холощеного оленя (Алексеенко 1967: 69). Аналогичным образом папуасы-гадсуп, выработав на местной основе описательное название для интродуцированных коз, заимствовали извне название для крупного рогатого скота (DuToit 1975: 158). В обоих указанных случаях было бы неверным видеть в приведенных лингвистических фактах доказательство местной доместикации северных оленей или коз, хотя формально они это допускают. Следовательно, для надежных утверждений о процессах заимствования или автохтонных инноваций необходима взаимопроверка выводов с помощью данных смежных наук: в частности, особенности доместикации или, напротив, заимствования уже одомашненных животных можно проследить путем палеозоологических исследований.

Итак, рассмотренные примеры помогают сделать один важный вывод: сами по себе лингвистические данные не всегда позволяют надежно решить вопрос о происхождении тех или иных исторических реалий. Если реконструированные термины для культурных растений и одомашненных животных имеют местный характер, но, судя по палеозоологическим и палеоботаническим данным, соответствующие виды явно были заимствованы извне, то приходится говорить о том, что местные обитатели выработали свою терминологию для привнесенных элементов культуры. Ясно, насколько важна в таких случаях тесная кооперация лингвистов с археологами, палеоботаниками и палеозоологами.

Большое значение для характеристики древнего хозяйства имеют количественные показатели. Так, скажем, об интенсивности охоты или скотоводства, о роли отдельных видов животных в хозяйстве древнего населения археологи и палеозоологи обычно судят по соотношению костей отдельных видов животных в фаунистических коллекциях. Нельзя ли получить соответствующие показатели и методами сравнительного языкознания? Очень важную в этом отношении работу провел С. Браун, показавший, что по своему объему и характеру биологические терминологии у охотников-собирателей и ранних земледельцев существенно отличались (Brown 1985, 1986). И хотя проведенная в связи с его статьями дискуссия выявила определенные недочеты в его методике, в целом начатое им исследование можно признать весьма перспективным, а основную идею о связи терминологии с социокультурными ценностями — весьма плодотворной.

Этнолингвистические данные показывают, что детально разработанная этноботаническая или этнозоологическая терминология, как правило, связывалась именно с теми видами растений и животных, которые имели большое хозяйственное значение. При этом для важнейшего растения могла существовать богатая номенклатура терминов, связанных со степенью его зрелости, с его разновидностями, различавшимися по цвету, форме, вкусу, характеру цветения и т. д., а для животных эта номенклатура могла учитывать половозрастные категории, сезонные изменения в облике, поведенческие особенности и т. д. (Nida 1958: 283). Все это, так или иначе, нашло отражение в языках многих народов мира: взять хотя бы термины для пшеницы у грузин (Брегадзе 1982), для маиса у индейцев-майя (Berlin et al. 1973: 222-223), для банана у яноама в Венесуэле (Smole 1976: 118-119), для моржа у эскимосов и северных оленей у чукчей (Меновщиков 1969: 113, 116), для верблюда у бедуинов (Штайн 1981: 43), для газели, на которую охотились бедуины-руала (Musil 1928), для крупного рогатого скота у нуэров Судана (Evans-Pritchard 1940: 41 ff.), для лошади у казахов (Тохтабаев 1992) и т. д. Все это дает основание предполагать, что такая же ситуация должна фиксироваться и на уровне праязыков, и ее выявление способно дать более точную информацию о характере хозяйства их носителей. Действительно, по данным А. Ю. Милитарева, из всех названий для, безусловно, диких животных в праафразийском языке наиболее часто встречаются термины для антилоп или газелей. Это может свидетельствовать о большой роли последних в качестве объектов охоты и в свою очередь является дополнительным аргументом в пользу отождествления праафразийцев с населением Сиро-Палестинского региона натуфийского или начала ранненеолитического периодов, когда охота на газелей являлась здесь главным источником белковой пищи (Милитарев, Шнирельман 1984; Militarev, Shnirelman 1988).

Естественно лингвоархеологические сопоставления такого рода требуют максимальной лингвистической информации о праязыковой лексике, связанной с фауной и флорой. Иначе говоря, для количественой оценки требуются не просто отдельные термины, характеризующие ту или иную сферу культуры, а максимально полные списки этих терминов, позволяющие оценить значение соответствующей сферы в общекультурном контексте. Само собой разумеется, что такая оценка возможна лишь при наличии целых списков культурной лексики (Абаев 1952: 48). Соответствующие данные далеко не всегда фигурируют в имеющихся словарях. Вот уже почти шестьдесят лет назад как раздался призыв к их тщательным полевым сборам (Nida 1958), однако и до сих пор многое в этом отношении еще предстоит сделать.

Существует еще одна причина, по которой с одним и тем же видом животных или каким-либо другим явлением связаны два разных блока терминов. Это — распространенное в традиционных культурах деление мира на сакральную и профанную сферы. Так, у пигмеев-бака в Юго-восточном Камеруне огромную роль играли коллективные охоты на крупных животных, в особенности, на слонов. Со слонами была связана разветвленная терминология, отражавшая половозрастные особенности, черты экстерьера и т. д. (37 разных терминов). В некоторых контекстах для слона могли просто использовать термин, означавший мясо. Однако имелся и иной блок терминов, связанных с представлениями о наделенных сверхъестественной силой особых слонах, в которых вселялись духи мертвых (прежде всего колдунов и великих охотников) (Joiris 1990). Деление объектов материального мира на священные и профанные встречалось и у некоторых групп австралийских аборигенов (Thomson 1949: 46-48). Именно по этой модели в древних индоевропейских традициях сформировались по два блока терминов для волка и для пищи (Гамкрелидзе, Иванов 1984, т.2: 492-494, 697-698, 701).

 

Тип хозяйства и его отражение в языке

Большую роль в реконструкциях играют заимствованные термины для материальной культуры, позволяющие зафиксировать появление инноваций. Однако интерпретация заимствованной хозяйственной лексики требует осторожности, ибо, как показывают этнографические данные, она не всегда адекватно описывает хозяйственную роль соответствующих реалий. Так, получив в 1960 г. от бразильцев специфическую разновидность маиса, а также фасоль, помидоры и тыквы вместе с соответствующими чужеродными названиями, индейцы-яноама начали разводить их для обмена, но сами в пищу не употребляли (Smole 1976: 125-126). И это — не уникальный случай. Подобным же образом папуасы-бонгу разводят интродуцированный крупный рогатый скот на продажу, но сами не едят говядину и не доят коров. При этом они называют крупный рогатый скот словом «бика», т. е. сохраняют термин, напоминающий о Н. Н. Миклухо-Маклае, который завез туда первого бычка и познакомил папуасов с его русским названием (Тумаркин 1975: 101). По расчетам С. Брауна, до 10 % терминов в ботанической номенклатуре современных охотников и собирателей связаны с культурными растениями, но это вовсе не обязательно означает, что они сами их выращивают (Brown 1985: 62).

Этнографам хорошо известны примеры, когда местное население знало о производящем хозяйстве, которым занимались его соседи, заимствовало у последних лексику для культурных растений и одомашненных животных, но само избегало заниматься земледелием и скотоводством. Это фиксировалось, например, у индейцев-уошо в Восточной Калифорнии, которые заимствовали у испанцев лексику, связанную с одомашненными животными, но по ряду экологических и психологических причин враждебно относились к занятию скотоводством (Downs 1963: 138-150; Bright 1960). В языки некоторых памирских народов названия для ряда культурных растений попали вместе с бродячими фольклорными сюжетами, но сами эти растения к ним не проникли, что можно объяснить частично экологическими, частично общекультурными причинами (Стеблин-Каменский 1982).

В некоторых контекстах разнообразные диалектные термины для каких-либо уже имеющихся реалий могут замениться универсальным иноязычным термином. Так, в зоне интенсивных финско-русских контактов диалектные русские названия для отдельных частей орудий заменились финскими терминами, хотя это не сопровождалось соответствующими заимствованиями материальной культуры (Якубинский 1926. О других примерах подобного рода см. Masica 1979: 61).

Вместе с тем, судя по данным С. Брауна, количественный показатель сам по себе может служить важным, хотя и косвенным, индикатором хозяйственной деятельности, ибо объем биологической терминологии в языках ранних земледельцев приблизительно втрое превышает тот, который встречается у охотников и собирателей. Это отчасти отражает неблагоприятную эпидемиологическую ситуацию у ранних земледельцев, вызывающую особый интерес к лечебным травам, что в свою очередь порождает развитие соответствующей терминологии (Brown 1985: 47-50). Эта закономерность также открывает определенные перспективы для корреляции лингвистических данных с археологическими и палеоботаническими.

Есть ли возможность более или менее точно определить соотношение разных видов хозяйственной деятельности по данным языка? Да, если иметь представление о реальном таком соотношении в этнографической действительности. Например, на основании прасамодийской оленеводческой лексики Е. А. Хелимский предполагал, что уже у прасамодийцев имелось развитое оленеводство (Хелимский 1989: 6). Однако, судя по этноисторическим данным, развитое кочевое крупностадное оленеводство возникло на Севере только в XVII-XVIII вв. (Шнирельман 1980: 184), а в предшествующий период оленей было немного и их разведение имело второстепенный характер. Как согласовать эти данные? Известно, что развитое оленеводство и высокоэффективное рыболовство являются на Севере альтернативными системами. В рамках одного и того же хозяйства они сосуществовать не могут, ибо требуют различного сезонного поведения, разной степени оседлости и пр. Но прасамодийская лексика ясно указывает на наличие интенсивной рыболовецкой практики (запорное рыболовство, лабазы на четырех столбах), а это значит, что прасамодийцам была свойствена таежная модель оленеводства, при которой олени могли иметь исключительно транспортное значение.

 

Что означает богатство?

Лингвистические лексические реконструкции имеют особое значение, когда они освещают те сферы человеческой деятельности, которые слабо отражены в археологии или не могут быть надежно реконструированы на чисто археологическом материале за отсутствием надежной методики. Одной из таких сфер, важность которой трудно переоценить, является социальная или социально-экономическая. Вместе с тем, связанная с ней терминология также требует для своей интерпретации определенных этнологических знаний о ее возможном контексте. Так, в индоевропеистике уже тривиальным стало объяснение термина «богатство» как деривата понятия, связанного со скотом (Гамкрелидзе, Иванов 1984, т.2: 579; Старостин 1988: 115, 132, 133, 156). Действительно, можно привести массу примеров в поддержку этого вывода. Так, у кикуйю Кении (Routledge, Routledge 1910: 44) и тонга Замбии (Colson 1967: 37) мерой ценности и единицей стоимости была коза, у киргизов овцы служили основной денежной единицей при сделках (Погорельский, Батраков 1930: 68), в государстве Конго обменным эквивалентом служили одомашненные животные (овцы, козы, свиньи и пр.) (Ekholm 1972: 90), у туарегов Сахары термины для «большого стада коз/овец» и «денег» были тождественны, и они расплачивались, например, с кузнецами козами (Nicolaisen 1963: 34), казахи называли скот «живым имуществом» (Фиельструп 1927: 99), у русского населения Северного Кавказа овечья шкура служила символом овечьего стада, а значит — и богатства (Чурсин 1913: 131) и т. д.

Вместе с тем, понятие «богатство» возникло, видимо, задолго до появления производящего хозяйства, а тем более развитого скотоводства и далеко не всегда ассоциировалось с материальными ценностями, с имуществом. Есть основания полагать, что первоначально под богатством понимались многочисленные родственники, которые в случае надобности могли придти на помощь и которыми люди гордились. Так, охотники и собиратели окиек (доробо) Кении имели особую категорию «своих людей», т. е. родственников, которыми они гордились и на которых расчитывали (Kratz 1990), у атапасков-зайцев «бедными» считались люди, у которых было мало родных и собак (Savishinski 1974: 180), ительмены Камчатки признавали богатым того, у кого была хорошая жена, имелись собаки и было много пищи и одежды (Крашенинников 1949: 692), а у ряда атапасских групп, где особенно ценились знания, некоторые женщины считали богатством свои рассказы (Cruikshank 1990). У аборигенов некоторых северных районов Австралии богатство ассоциировалось с материальными ценностями, но понималось, прежде всего, с точки зрения престижности, никакого социального расслоения по признаку богатства там не было (Thomson 1949).

Сходная картина встречалась и у некоторых групп ранних земледельцев. Так, у пиароа Венесуэлы богатство отождествлялось с жизнью в многолюдном доме под защитой сильного лидера (Kaplan 1975: 30), у ваиваи оно ассоциировалось с женским трудом и потомством (Mentore 1987). Эта архаическая концепция встречалась даже в достаточно развитом обществе хауса, где в категорию богатства включали не только материальные ценности, а и родичей и друзей. С ней там тесно ассоциировалось и понятие щедрости (Следзевский 1974: 14-16). Такого рода отношение к богатству сохранилось кое-гда даже у народов Кавказа. Скажем, кумыки называли богачом «человека с широкой душой, в которой есть место родственникам, друзьям и гостю, конечно. Богач — это человек, у которого море чувств и мыслей, к нему, как к роднику, тянутся люди» (Аджиев 1992: 31). В такую широкую категорию со временем мог быть включен и скот. Эта линия эволюции явственно просматривается у тонга Замбии, где все движимое имущество входило в единую категорию богатства («лубоно»), хотя в узком смысле под богатством подразумевался именно скот (Colson 1967: 37). Возможно, близкую смысловую нагрузку на первых порах нес праиндоевропейский термин *peku («индивидуальное движимое имущество»). Во всяком случае, как показал Э. Бенвенист, ассоциация его со скотом как частью движимого имущества возникла лишь со временем (Benveniste 1970).

Анализ праиндоевропейской лексики позволяет предполагать, что праиндоевропейцы терминологически различали уже несколько разных категорий богатства/имущества в зависимости от его происхождения и функции (Гамкрелидзе, Иванов 1984, т.2: 579, 746, 747). Среди соответствующих терминов сохранился, по крайней мере, один, в котором можно проследить остатки древнейшей архаической концепции богатства, о которой шла речь выше. Это — «сирота», «ребенок, лишенный родителей и имущества». Такой человек, утративший надлежащие родственные связи, считался потерявшим благоволение богов. И именно из таких людей формировалась категория «несвободных» (Гамкрелидзе, Иванов 1984, т.2: 747-748). В принципе эта линия эволюции нередко встречалась и в других регионах мира. Так, у некоторых групп Южной Африки термином «раб» обозначался не только бесправный зависимый, но и вообще безродный человек. Его, например, использовали для пришельцев извне, чужаков, путешественников, т. е. тех, кто не был связан с местным населением ни родством, ни совместным обитанием (Lancaster 1987: 115).

 

Распространние языков и межкультурное взаимодействие – возможны варианты

Еще одна важная проблема связана с интерпретацией процесса распространения древних языков. Нередко ее решение представляется отдельным авторам слишком упрощенно в виде безусловного расселения каких-либо этнически гомогенных общностей. В принципе именно эта модель лежит в основе концепции К. Ренфрю (Renfrew 1987) и, отчасти, построений Т. В. Гамкрелидзе и В. В. Иванова о расселении индоевропейских групп по значительным территориям. Конечно, некоторые из этих авторов (Гамкрелидзе, Иванов 1984, т.2: 887) хорошо сознают возможную роль субстрата и в ряде случаев упоминают о предшествующем субстрате, но специально не анализируют особенности контактов пришельцев с местным населением и возможность перехода последнего на индоевропейские языки. Вряд ли можно спорить, что в древнейшей истории наблюдались примеры расселения по девственной территории, и в этих случаях речь действительно шла о расселении гомогенных этнолингвистических групп, а лингвистический процесс сводился, в основном, к дроблению единого языка на диалекты. Однако уже для эпохи неолита и, особенно для более поздних эпох эта картина была скорее исключением, чем правилом. Эти периоды отличались интенсивными этнокультурными контактами, обменом культурными достижениями и иной информацией, аккультурацией и ассимиляцией, что, безусловно, порождало и достаточно сложные лингвистические процессы (ср. Ehret 1988: 569-571). И совершенно ясно, что для указанных эпох последние нельзя рассматривать в отрыве от общекультурного контекста. Поэтому решение обсуждаемых проблем представляется мне, как и многим другим отечественным исследователям (Токарев 1949; Чебоксаров 1964; Алексеев 1986; Милитарев, Пейрос, Шнирельман 1988), комплексной задачей, требующей привлечения специалистов разного профиля и разработки на междисциплинарной основе.

Очевидно, отмеченное явление необходимо учитывать при анализе процессов образования крупных языковых семей типа афразийской, эламо-дравидской, индоевропейской. Такой анализ, как представляется, всегда должен допускать наличие нескольких разных процессов в зависимости от конкретной обстановки контактов (Милитарев, Пейрос, Шнирельман 1988: 30-31). Если местное население было представлено мелкими рассеянными группами бродячих охотников и собирателей, то пришельцы, как правило, поглощали их и в сформировавшемся обществе доминировали язык, культура и физические черты пришельцев, хотя в ряде случаев могли сохраняться и некоторые особенности местного населения. Примером служит расселение бантуязычных народов. О смешанном характере их южных групп говорят щелкающие звуки в языке и отдельные черты физического типа, указывающие на включение койсанского населения в состав местных обществ.

Если же местное население состояло из относительно крупных групп, ведущих высокоэффективное присваивающее хозяйство, то это могло служить серьезным препятствием для продвижения мигрантов и для распространения производящего хозяйства вширь. При определенных условиях здесь наблюдалось и этническое смешение, происходившее либо на равноправных началах, либо с некоторым перевесом той или иной стороны в зависимости от конкретной социокультурной ситуации. При этом побеждал либо местный язык, либо язык пришельцев, а культура местного населения изменялась в той мере, в какой это требовалось степенью перехода к производящему хозяйству. Первый вариант встречался, в частности, у чукчей и, по-видимому, у готтентотов, которые перешли к скотоводческому образу жизни, заимствовав скот извне, но сохранив свои язык и физический тип. Второй вариант представлен, например, современными чадцами, физические предки которых в условиях перехода к производящему хозяйству сохранили свой прежний антропологический тип, но перешли на язык пришельцев-афразийцев.

Если же аборигенное население обитало в особой экологической обстановке, недоступной для распространения производящего хозяйства в его исконной форме, то могла наблюдаться ситуация, когда бродячие охотники и собиратели заимствовали у пришельцев язык и некоторые элементы культуры, но еще долго сохраняли свое традиционное хозяйство (пигмеи-мбути, ченчу, аэта, некоторые аслийские народы и т. д.).

Следовательно, если взять процесс распространения производящего хозяйства, то современные данные свидетельствуют о том, что во многих случаях речь шла не столько о расселении собственно земледельцев и скотоводов, сколько о заимствовании новых методов ведения хозяйства соседствующими с ними охотниками и собирателями. На этой основе достаточно часто и происходило формирование вторичных очагов производящего хозяйства, население которых, восприняв земледельческую технику извне, либо переходило на язык более развитых соседей, либо, по крайней мере, заимствовало у них целые пласты соответствующей лексики. С этой идеей, высказывавшейся мною неоднократно (Шнирельман 1980, 1989), солидаризировался и К. Ренфрю (Renfrew 1989: 118-121; 1992: 455-457).

В 1970-1980-е гг. этот процесс аккультурации неоднократно демонстрировался на материалах европейского раннего неолита, где, наряду с интродуцированными видами культурных растений и одомашненных животных, наблюдалось устойчивое сохранение некоторых элементов местных мезолитических традиций (в орудийном комплексе, домостроительстве и т. д.), а иногда там фиксировалось и сохранение местного антропологического типа (Dennell 1985; Guilaine 1987; Zvelebil, Zvelebil 1988).

Аналогичная ситуация зафиксирована в Южном Египте в оазисе Набта Плайя, где явно переднеазиатские культурные злаки (эммер) и одомашненные животные (овцы и козы) были найдены в одном комплексе с останками людей местного негроидного облика. Позднее нечто подобное (интродуцированные одомашненные животные в земледельческо-скотоводческом контексте в целом местного африканского облика, созданного людьми негроидного типа) наблюдалось в Южной Сахаре и Сахеле в позднем неолите (Шнирельман 1980: 98-99, 104-109; 1989: 203-204, 213-222), что, возможно, позволяет говорить о сложении земледельческо-скотоводческой культуры у древних чадцев, которые именно в этот период могли перейти на афразийские языки, сохранив негроидный антропологический тип.

Еще один пример такого же процесса зафиксирован на территории США в долине р. Пекос (в юго-восточной части штата Нью-Мексико). Там в XIII-XIV вв. н. э. внезапно появились раннеземледельческие поселки, родственные более западной культуре могольон. И по остаткам материальной культуры можно было бы говорить об интрузии сюда создателей этой культуры, если бы физический тип погребенных в могильнике Хендерсон резко не отличатся от них. Поэтому исследователи резонно предполагают, что речь шла не о миграции, а о диффузии культуры могольон, которая была усвоена местным населением долины р. Пекос (Rocek, Speth 1986). Сходные процессы этнического смешения происходили и в Южной Африке в ходе расселения бантуязычных народов. О смешенном характере некоторых их групп говорят отдельные черты физического типа и, возможно, щелкающие звуки в языке, указывающие на ассимиляцию местного более древнего койсанского населения (Hiernaux 1974: 187; Murphy 1974: 22).

К сожалению, в истории встречались и примеры другого рода, когда межэтнические контакты не находили никакого отражения в материальной культуре контактировавших обществ. В этих случаях они порой могут фиксироваться только средствами лингвистики, при том что археологические данные хранят полное молчание. Так, несмотря на общение коренного населения некоторых районов Аляски с русскими на протяжении двух поколений, эти контакты по археологическим данным проследить не удалось (Oswalt, van Stone 1967).

Таким образом, многообразие возможных вариантов в ряде случаев создает большие сложности для лингво-археологических реконструкций. В этом отношении едва ли не хрестоматийной является до сих пор окончательно не решенная проблема ранних индоевропейско-финноугорских контактов, в ходе которых финно-угры познакомились с навыками ведения производящего хозяйства. Предполагается, что эти контакты имели место в восточной части восточно-европейской равнины (Готье 1930: 133). Установлено, что в лесные районы Среднего Поволжья, где тогда обитали древнейшие финноязычные группы, первые элементы производящего хозяйства начали проникать с рубежа III-II тыс. до н. э. Археологически эти находки представлены домашними животными и, прежде всего, свиньями (Петренко 1984: 119-120). Можно предполагать и знакомство с самыми зачаточными формами земледелия, хотя прямых данных о нем еще нет (Краснов 1971: 157 сл.), и местные предки финнов описываются, прежде всего, как охотники, рыболовы и собиратели (Патрушев 1992: 11-15). Как бы то ни было, на первый взгляд все это хорошо увязывается с раннеиранскими (Абаев 1972; Гамкрелидзе, Иванов 1984, т.2: 933-934. Ср. Георгиев 1958: 245-246; Dolgopolsky 1989: 20-21) или, что менее вероятно, с ранними индоарийскими (Redei 1986: 24) заимствованиями в прафиннском языке типа *porsas «свинья» и *juva «злак, ячмень». Но, судя по археологическим данным, навыки раннего производящего хозяйства в Среднее Поволжье принесли фатьяновцы и балановцы, которых никто никогда с индоиранцами не ассоциировал. В то же время степные обитатели рассматриваемой эпохи, которых разные авторы идентифицируют с индоиранцами или иранцами, не разводили свиней. Следовательно, данная проблема нуждается в дополнительном междисциплинарном исследовании.

 

Смена языка и его культурный контекст

Более детально картину этнических контактов и этнокультурного обмена подобного рода можно представить, исходя из этнографических данных о контактах охотников и собирателей с соседними земледельцами и скотоводами (Шнирельман 1982а, 1982б). Материалы о пигмеях Заира, бушменах Намибии, сандаве и хадза Танзании, аэта о. Лусон (Филиппины), семангах Малаккского п-ова свидетельствуют о том, что результаты таких контактов могли быть очень разными (иногда охотники и собиратели заимствовали различные элементы культуры у соседних земледельцев, но сохраняли прежний образ жизни; в ряде случаев под влиянием последних они сами переходили к производящему хозяйству), но, как правило, охотники и собиратели утрачивали свой исконный язык и переходили на язык соседних земледельцев. При этом встречались и такие случаи, когда такой язык сохранялся до наших дней только у заимствовавших его охотников и собирателей, тогда как потомки его исконных носителей утрачивали его. Такова, например, судьба южнокушитского языка дахало (Ehret 1976: 8). О неоднозначности результатов контактов между охотниками-собирателями и земледельцами свидетельствует пример пигмеев-мбути и их соседей-земледельцев. Мбути заимствовали много элементов культуры и перешли на языки соседей, сохранив при этом исконный охотничье-собирательский образ жизни и физический тип. Зато их соседи суданцы-лезу и банту-бира сохранили свои языки и культуру, но несколько изменили свой физический тип. Последнее было связано с тем, что земледельцы иногда брали в жены пигмеек, причем дети от таких браков оставались в общинах отцов. Зато мужчины-пигмеи вступали в брак только с пигмейками (Turnbull 1965: 161, 229).

Одним словом, очень часто язык менял свои пространственные границы не столько в ходе миграции населения, сколько в результате заимствования его одними группами у других (Дьяконов 1983: 13-14). Но если это так, то огромное значение приобретает изучение многих языков мира с точки зрения наличия и сочетания в них субстратных и суперстратных явлений. В методологическом смысле огромное значение имеет характеристика субстрата, данная в свое время В. И. Абаевым: «язык, помимо того, что он связан с определенной артикуляционной базой, имеет слишком глубокие корни в жизни народа, слишком глубоко и интимно связан с его хозяйственными и социальными навыками и традициями, с его психологическим складом. Поэтому переход с одного языка на другой есть процесс сложный и трудный. Как бы велико ни было субъективное желание овладеть новым языком в точности и совершенстве, это желание не реализуется полностью. Какие-то качества родного языка в фонетике, лексике, семантике, типологии удерживаются помимо воли и сознания говорящих и продолжают «просвечивать» сквозь наложившуюся оболочку новой речи. В результате воспринятый чужой язык приобретает в данной среде особый своеобразный характер, отличный от того, какой он имел в исходной среде. Это своеобразие мы и объясняем наличием здесь иноязычной подпочвы, или… субстрата» (Абаев 1956: 57).

Исследования субстратных явлений в сравнительном языкознании ведутся, и уже сейчас можно твердо говорить об австронезийском субстрате в японском языке (Lewin 1976; Murayama 1976), центральнокушитского в эфиосемитском (Ehret 1979), абхазо-адыгских в сванском (Гамкрелидзе, Иванов 1984, т.2: 881). Следы какого-то неясного субстрата были обнаружены в лексике индоарийского и раннего дравидийского языков (Fairservis, Southworth 1989: 137). В последние годы лингвисты все чаще пишут о доиндоевропейском субстрате в индоевропейских языках: урартском в армянском (Дьяконов 1989: 21), каких-то доиндоевропейских языков в греческом (Откупщиков 1988), а также в языках Центральной и Северной Европы (Polome 1990) и т. д. (Problemi 1983). Сам В. И. Абаев отмечал, что, так как индоевропейские языки распространялись не на пустом месте, то многие из них (например, романские, осетинский, армянский и др.) испытали воздействие субстрата (Абаев 1956: 57, 58, 61, 62). Однако, несмотря на всю их перспективность, пока что таких исследований было проведено еще очень немного.

Как и при каких условиях древние этносы могли переходить с одного языка на другой? Моделированию этого процесса, как мне представляется, могли бы содействовать детальные исследования в странах третьего мира, где в недавнем прошлом или же буквально на глазах у ученых отдельные этнические группы переходили с одного языка на другой (Ehret 1988: 569-571). Пример такого исследования дает работа Дж. Уинтера, который проследил соответствующий языковой процесс у охотников и собирателей Северной Танзании, которые в XVIII-XIX вв. говорили на южнокушитском языке аасакс (Winter 1979). В XIX в. аасакс находились в тесных контактах с масаями, обменивались с ними элементами культуры и человеческими ресурсами и в качестве второго языка активно использовали восточнонилотский язык маа. В 1890-х гг. скотоводство у масаев было подорвано эпизоотией, и многие масаи поселились вместе с аасакс. Обладая среди них привилегированным положением, масаи без труда добились господства своего языка, на котором с этих пор полагалось говорить всем обитателям поселков, независимо от их этнического происхождения. На этом этапе язык аасакс превратился в мужской охотничий язык, и мужчины-аасакс говорили на нем только вне поселков. Этому способствовало то, что среди масаев существовало табу на охоту. Третий этап наступил в самом начале ХХ в., когда из-за разкого уменьшения поголовья диких животных немецкая администрация территории ввела запрет на охоту, и масаи вместе с аасакс были помещены в резервацию. В этих условиях аасакс перешли к скотоводству, а язык аасакс получил статус мужского языка. Поддержанию своей культуры и некоторой обособленности от масаев аасакс в эти годы помогал административный контроль, спасавший их от набегов масаев. Последний этап наступил в 1916-1918 гг., когда в связи с переходом местных территорий под надзор британских властей контроль над местными племенами ослабел, начались войны и аасакс потеряли весь свой скот. Вернуться к охоте они уже не могли, и их главари решили распустить людей племени. Так пришел конец аасакс как отдельной этнической группы, и ее язык окончательно исчез. Весь процесс смены языка занял, таким образом, около тридцати лет.

Разумеется, некоторые своеобразные черты рассмотренного примера вызывались конкретной источеской обстановкой, связанной с колониальной ситуацией. Вместе с тем, здесь проявились и достаточно общие закономерности, подтверждающиеся и другими материалами. Это — неспособность бродячих охотников и собирателей сколько-нибудь долго сохранять свой язык в условиях интенсивных контактов с более сильными соседями, в особенности, если сами эти охотники и собиратели под влиянием последних переходили к земледелию и скотоводству. Думаю, что из этой рабочей гипотезы можно исходить, фиксируя археологическую картину интенсивных контактов между первобытными земледельцами и бродячими охотниками и собирателями. Вместе с тем, чтобы представить процесс перехода с одного языка на другой во всей его вариативности, необходимы новые исследования, подобные тому, которое провел Д. Уинтер. Такие исследования, проведенные, например, в Папуа Новой Гвинее, подтверждают тот факт, что в обстановке очень тесных этнокультурных контактов, усугубленной военной угрозой, у небольших этнических групп не оставалось иного выбора, кроме перехода на языки более могущественных соседей (Dutton 1982: 251-252).

 

Выводы

Резюмируя все вышеотмеченное, я должен еще раз подчеркнуть, что лингвистические реконструкции могут использоваться для исторических построений только после соответствующего источниковедческого анализа. При этом следует учитывать, что лингвистические и археологические источники могут отражать исторический процесс весьма по-разному, и это создает почву для некоторых противоречий, возникающих при работе по корреляции этих данных друг с другом. Так, лингвистические и археологические материалы могут отражать разные стадии одного и того же процесса, либо разные его стороны. В частности, если по археологическим данным фиксируется проникновение каких-либо элементов культуры извне, то лингвистически этот процесс может и не улавливаться в силу переноса старых названий на новые реалии. Возможен и противоположный случай, когда названия могут заимствоваться без соответствующих реалий. Нет и жесткой связи между распространением языка и миграцией населения. Может быть, поэтому в последние годы лингвисты гораздо чаще делают вывод о переселениях, чем археологи и палеоантропологи, нередко отдающие предпочтение выводу о местной автохтонной эволюции. Мне представляется, что вопрос об объективных предпосылках несоответствий между лингвистическими и археологическими выводами заслуживает пристального внимания. Думаю, что здесь смогут помочь интенсивные исследования в области этно- и социолингвистики, а также лингвистики контактов, чему и была посвящена данная работа.

 

Литература.

Абаев 1952  — Абаев В. И. История языка и история народа // Вопросы теории и истории языка в свете трудов И. В. Сталина по языкознанию. М.

Абаев 1956 — Абаев В. И. О языковом субстрате // Доклады и сообщения Института языкознания АН СССР. М., Вып.9.

Абаев 1972 — Абаев В. И. К вопросу о прародине и древнейших миграциях индоиранских народов // Древний Восток и античный мир. М.

Аджиев 1992 — Аджиев М. И. Мы — из рода половецкого! Рыбинск.

Алексеев 1986 — Алексеев В. П. Этногенез. М.

Алексеенко 1967 — Алексеенко Е. А. Кеты. Л.

Алекшин 1990 — Алекшин В. А. Происхождение халафской культуры и проблема локализации индоевропейской прародины // Междисциплинарные исследования культурогенеза и этногенеза Армянского нагорья и сопредельных областей. Ереван.

Антропова 1971 — Антропова В. В. Культура и быт коряков. Л.

Арапов, Херц 1974 — Арапов М. В., Херц М. М. Математические методы в исторической лингвистике. М.

Арутюнов 1982 — Арутюнов С. А. Этнические общности доклассовой эпохи // Этнос в доклассовом и раннеклассовом обществе. М.

Брегадзе 1982 — Брегадзе Н. А. Очерки по агроэтнографии Грузии. Тбилиси.

Вега 1974 — Вега Г. де ла. История государства инков. Л.

Гамкрелидзе, Иванов 1984 — Гамкрелидзе Т. В., Иванов Вяч. Вс. Индоевропейский язык и индоевропейцы. Т. 1-2. Тбилиси.

Георгиев 1958 — Георгиев В. И. Исследования по сравнительно-историческому языкознанию. М.

Готье 1930 — Готье Ю. В. Железный век в Восточной Европе. М.-Л.

Долуханов 1989 — Долуханов П. М. Экология и этнические процессы на территории древней Передней Азии // Лингвистическая реконструкция и древнейшая история Востока. Материалы к дискуссиям на международной конференции. М. Часть 3.

Долуханов 1990 — Долуханов П. М. Палеоэтнические процессы на территории Передней Азии и Кавказа по данным археологии и смежных дисциплин // Междисциплинарные исследования культурогенеза и этногенеза Армянского нагорья и сопредельных областей. Ереван.

Дьяконов 1983 — Дьяконов И. М. Типы этнических передвижений в ранней древности // Древний Восток. Ереван, т.4.

Дьяконов 1989 — Дьяконов И. М. Языковые контакты на Кавказе и Ближнем Востоке // Кавказ и цивилизации Древнего Востока. Орджоникидзе.

Инал-Ипа 1965 — Инал-Ипа Ш. Д. Абхазы. Сухуми.

Клейн 1978 — Клейн Л. С. Археологические источники. Л.

Краснов 1971 — Краснов Ю. А. Раннее земледелие и животноводство в лесной полосе Восточной Европы. М.

Крашенинников 1949 — Крашенинников С. П. Описание земли Камчатки. Л.

Меновщиков 1969 — Меновщиков Г. А. О некоторых социальных аспектах эволюции языка // Вопросы социальной лингвистики. Л.

Милитарев, Шнирельман 1984 — Милитарев А. Ю., Шнирельман В. А. К проблеме локализации древнейших афразийцев: опыт лингвоархеологической реконструкции // Лингвистическая реконструкция и древнейшая история Востока. Тезисы и доклады конференции. М. Часть 2.

Милитарев, Пейрос, Шнирельман 1988 — Милитарев А. Ю., Пейрос И. И., Шнирельман В. А. Методические проблемы лингвоархеологических реконструкций этногенеза // Советская этнография, № 4.

Меркулова 1965 — Меркулова В. А. О некоторых принципах этимологии названий растений // Этимология, 1964. М.

Откупщиков 1988 — Откупщиков Ю. В. Догреческий субстрат. Л.

Патрушев 1992 — Патрушев В. С. Финно-угры России. Йошкар-Ола.

Пейрос, Шнирельман 1987 — Пейрос И. И., Шнирельман В. А. Об особенностях формирования раннего земледельческого комплекса в Южной Азии// Х авторско-читательская конференция «Вестника древней истории» АН СССР. Тезисы докладов. М.

Пейрос, Шнирельман 1989а. — Пейрос И. И., Шнирельман В. А. Происхождение рисоводства и проблемы междисциплинарных лингвоархеологических исследований // Становление региона: интеграционные процессы в Юго-Восточной Азии. М.

Пейрос, Шнирельман 1989б — Пейрос И. И., Шнирельман В. А. Возникновение рисоводства по данным междисциплинарных исследований // Лингвистическая реконструкция и древнейшая история Востока. Материалы к дискуссиям на международной конференции. М. Часть 1.

Пейрос, Шнирельман 1992 — Пейрос И. И., Шнирельман В. А. В поисках прародины дравидов // Вестник древней истории, № 1.

Петренко 1984 — Петренко А. Г. Древнее и средневековое животноводство Среднего Поволжья и Предуралья. М.

Погорельский, Батраков 1930 — Погорельский П., Батраков В. Экономика кочевого аула Киргизстана. М.

Сводеш 1960а — Сводеш М. Лексико-статистическое датирование доисторических этнических контактов (на материале племен эскимосов и североамериканских индейцев) // Новое в лингвистике. М. Вып. 1.

Сводеш 1960б — Сводеш М. К вопросу о повышении точности в лексико-статистическом датировании // Новое в лингвистике. М., Вып.1.

Сергеев 1955 — Сергеев М. А. Некапиталистический путь развития малых народов Севера. М.-Л.

Следзевский 1974 — Следзевский И. В. Хаусанские эмираты северной Нигерии. Хозяйство и общественно-политический строй. М.

Старостин 1988 — Старостин С. А. Индоевропейско-северокавказские изоглоссы // Древний Восток: этнокультурные связи. М.

Старостин 1989 — Старостин С. А. Сравнительно-историческое языкознание и лексикостатистика // Лингвистическая реконструкция и древнейшая история Востока. Материалы к дискуссиям. М. Часть 1.

Стеблин-Каменский 1982 — Стеблин-Каменский И. М. Очерки по истории лексики памирских языков. Названия культурных растений. М.

Телегин 1992 — Телегин Д. Я. Опыт комплексного изучения археологических и лингвистических данных при решении этнокультурных вопросов по материалам Поднепровья // XVII Крупновские чтения по археологии Северного Кавказа. Махачкала.

Токарев 1949 — Токарев С. А. К постановке проблем этногенеза // Советская этнография, № 3.

Тохтабаев 1992 — Тохтабаев А. Коневодство казахов в XIX — начале ХХ в. Алма-Ата.

Тумаркин 1975 — Тумаркин Д. Д. Хозяйство папуасов бонгу // На берегу Маклая. М.

Фиельструп 1927 — Фиельструп Ф. Скотоводство и кочевание в части степей Западного Казахстана // Казаки. Антропологические очерки. Л.

Халиков 1993 — Халиков А. Х. Уральцы и дравидийцы на севере центральной части Евразии // Археологические культуры и культурно-исторические общности большого Урала. Екатеринбург.

Хелимский 1989 — Хелимский Е. А. Самодийская лингвистическая реконструкция и праистория самодийцев // Лингвистическая реконструкция и древнейшая история Востока. Материалы к дискуссиям. М. Часть 2.

Чебоксаров 1964 — Чебоксаров Н. Н. Проблемы происхождения древних и современных народов. М.

Черных 1987 — Черных Е. Н. Протоиндоевропейцы в системе циркумпонтийской провинции // Античная балканистика. М., т.5

Членова 1984 — Членова Н. Л. О времени появления ираноязычного населения в Северном Причерноморье // Этногенез народов Балкан и Северного Причерноморья. М,

Чурсин 1913 — Чурсин Г. Ф. Очерки по этнологии Кавказа. Тифлис.

Шнирельман 1980 — Шнирельман В. А. Происхождение скотоводства. М.

Шнирельман 1982а — Шнирельман В. А. Этнокультурные контакты и переход к производящему хозяйству (по материалам Африки и Азии) // Советская этнография, № 2.

Шнирельман 1982б — Шнирельман В. А. Инновации и культурная преемственность (на примере афроазиатских обществ с присваивающим и производящим хозяйством) // Народы Азии и Африки, № 5.

Шнирельман 1983 — Шнирельман В. А. Археологические источники // История первобытного общества. Общие вопросы. Проблемы антропосоциогенеза. М.: Наука.

Шнирельман 1988 — Шнирельман В. А. Производственные предпосылки разложения первобытного общества // История первобытного общества. Эпоха классообразования. М.: Наука.

Шнирельман 1989 — Шнирельман В. А. Возникновение производящего хозяйства. М.: Наука.

Шнирельман 1991 — Шнирельман В. А. Полевые данные о тлингитах Аляски.

Шнирельман 1992а — Шнирельман В. А. Этнокультурные контакты и лингвистические процессы в Северной Америке // Америка после Колумба: взаимодействие двух миров. М.: Наука.

Шнирельман 1992б — Шнирельман В. А. Полевые записи, сделанные на Камчатке.

Шнирельман 1993а — Шнирельман В. А. Археологическая культура и социальная реальность (проблема интерпретации керамических ареалов). Екатеринбург.

Шнирельман 1993б — Шнирельман В. А. Наука об этногенезе и этнополитика // Историческое познание: традиции и новации. Ижевск, часть 1.

Шнирельман 1993в — Шнирельман В. А. Злоключения одной науки: этногенетические исследования и сталинская национальная политика // Этнографическое обозрение, № 3.

Шнирельман 1994 — Шнирельман В. А. У истоков войны и мира. М.: ИЭА РАН.

Шнирельман 1995 — Шнирельман В. А. Националистический миф: основные характеристики // Славяноведение, № 6.

Шнирельман 2003 Войны памяти: мифы, идентичность и политика в Закавказье. М.: ИКЦ Академкнига.

Шнирельман 2006 — Шнирельман В. А. Быть аланами. Интеллектуалы и политика на Северном Кавказе в XX веке. М.: НЛО.

Штайн 1981. — Штайн Л. В черных шатрах бедуинов. М.

Якубинский 1926 — Якубинский Л. Несколько замечаний о словарном заимствовании // Язык и литература, № 1.

Baldi 1988 — Baldi P. Review of C. Renfrew. Archaeology and language // Current Anthropology, vol.29, no. 3.

Barker 1988 — Barker G. Review of C. Renfrew. Archaeology and language // Current Anthropology, vol.29, no. 3.

Benveniste 1970 — Benveniste E. Les valeurs economiques dans le vocabulaire indoeuropeen // Indo-european and Indo-europeans. Philadelphia.

Berlin et al. 1973 — Berlin B. et al. General principles of classification and nomenclature in folk biology // American Anthropologist, vol.75, no. 1.

Boas 1921 — Boas F. Ethnology of the Kwakiutl, based on data collected by George Hunt // Bureau of American Ethnology, Annual Report, no. 35. Washington.

Boas 1966 — Boas F. Kwakiutl ethnography. Chicago.

Bright 1960 — Bright W. Animals of acculturation in the California Indian languages // University of California publications in linguistic. Berkeley, Los Angeles, vol.4, no. 4.

Brown 1985 — Brown C. H. Mode of subsistence and folk biological taxonomy // Current Anthropology, vol.26, no. 1.

Brown 1986 — Brown C. H. The growth of ethnobiological nomenclature // Current Anthropology, vol.27, no. 1.

Bukowski 1971-1972 — Bukowski Z. Studies on the oldest shields in Europe // Archeologia, Wroclaw, t.22.

Casagrande 1954 — Casagrande J. B. Comanche linguistic acculturation, II // International Journal of American Linguistic, vol.20, no. 3.

Coleman 1988 — Coleman R. Review of C. Renfrew. Archaeology and language // Current Anthropology, vol.29, no. 3.

Сolson 1967 — Сolson E. Social organization of the Gwembe Tonga. Manchester.

Cruikshank 1990 — Cruikshank J. Women’s life histories from Northern Canada: explaining new changes with old stories // A paper presented to the Sixth International Conference on Hunting and Gathering Societies. Fairbanks.

Laguna 1972 — Laguna F. de. Under Mount St. Elias: the history and culture of the Yakutat Tlingit. Pt. 1-2. Washington.

DuToit 1975 — DuToit B. M. Akuna. A New Guinea village community. Rotterdam.

  1. W. Dennell 1985 The hunter-gatherer/agricultural frontier in prehistoric temperate Europe // The archaeology of frontiers and boundaries. Orlando.

Dolgopolsky 1989 — Dolgopolsky A. B. Cultural contacts of proto-Indo-European and proto-Indo-Iranian with neighbouring languages // Folia Linguistica Historica, vol.8, no. 1-2.

Dolukhanov 1989 — Dolukhanov P. M. Cultural and ethnic processes in prehistory as seen through the evidence of archaeology and related disciplines // Archaeological approaches to cultural identity. London.

Dolukhanov 1994 — Dolukhanov P. M. Environment and ethnicity in the Ancient Middle East. Avebury: Ashgate.

Downs 1963 — Downs J. F. Washo response to animal husbandry // The Washo Indians of California and Nevada. Salt Lake City.

Dutton 1982 — Dutton T. The Melanesian response to linguistic diversity: the Papuan example // Melanesia: beyond diversity. Canberra, vol. 1.

Ehret 1976 — Ehret C. Linguistic evidence and its correlation with archaeology // World Archaeology, vol.8, no. 1.

Ehret 1979 — Ehret C. On the antiquity of agriculture in Ethiopia // Journal of African History, vol.20, no. 2.

Ehret 1988 — Ehret C. Language change and the material correlates of language and ethnic shift // Antiquity, vol.62, no. 236.

Ekholm 1972 — Ekholm K. Power and prestige: the rise and fall of the Kongo kingdom. Uppsala.

Evans-Pritchard 1940 — Evans-Pritchard E. E. The Nuer. Oxford.

Fairservis, Southworth 1989 — Fairservis W. A., Southworth F. C. Linguistic archaeology and the Indus Valley Culture // Old problems and new perspectives in the archaeology of South Asia. Madison, vol.2.

Gimbutas 1985 — Gimbutas M. Primary and secondary homeland of the Indo-Europeans // The Journal of Indo-European Studies, vol.13, no. 1-2.

Gudschinsky 1964 — Gudschinsky S. C. The ABC’s of lexicostatistics (glottochronology // Language in culture and society. N. Y.

Guilaine 1987 — Guilaine J. Les Neolithiques Europeens: colons et/ou createurs? // L’Anthropologie, t.91, no. 1.

Hiernaux 1974 — Hiernaux J. The peoples of Africa. L.

Hymes 1960 — Hymes D. H. Lexicostatistics so far // Current Anthropology, vol.1, no. 1.

Hynes, Chase 1982 — Hynes R. A., Chase A. K. Plants, sites and domiculture: Aboriginal influence upon plant communities in Cape York Peninsula // Archaeology in Oceania, vol.17, no. 1.

Irimoto 1990 — Irimoto T. Changing patterns of Ainu land use and land rights in a historical context // A paper presented to the Sixth International Conference on Hunting and Gathering Societies. Fairbanks.

Joiris 1990 — Joiris V. Ritual participation by Baka woman of Southern Cameroon in activities considered exclusively masculin // A paper presented to the Sixth International Conference on Hunting and Gathering Societies. Fairbanks.

Kaplan 1975 — Kaplan J. O. The Piaroa. A people of the Orinoco basin. A study in kinship and marriage. Oxford.

Klein, Lerman, Damon, Ralph 1982 — Klein J., Lerman J. C., Damon P. E., Ralph E. K. Calibration of Radiocarbon Dates // Radiocarbon. New Haven, vol.24, no. 2.

Kratz 1990 — Kratz C. A. Follow the family, follow the husband: preliminary thoughts on gender, agency, ideology and politics in Okiek marriage // A paper presented to the Sixth International Conference on Hunting and Gathering Societies. Fairbanks.

Lancaster 1987 — Lancaster C. S. Political structure and ethnicity in an immigrant society: the Goba of the Zambezi // The African frontier. Bloomington.

Lawton, Wilke, DeDeker, Mason 1976 — Lawton H. W., Wilke P. J., DeDeker M., Mason W. M. Agriculture among the Paiute of Owens valley // The Journal of California and Great Basin, vol.3.

Lewin 1976 — Lewin B. Japanese and Korean: the problem and history of a linguistic comparison // Journal of Japanese studies, vol.2, no. 2.

Masica 1979 — Masica C. P. Aryan and Non-Aryan elements in North Indian Agriculture // Aryan and Non-Aryan in India. Ann Arbor.

Mentore 1987 — Mentore G. P. Waiwai women: the basis of wealth and power // Man, 1987, vol.22, no. 3.

Militarev, Shnirelman 1988 — Militarev A. Yu., Shnirelman V. A. The problem of proto-Afrasian home and culture (an essay in linguoarchaeological reconstruction). A paper presented at the 12-th International Congress of Anthropological and Ethnological Sciences, Zagreb, 1988. Moscow.

Milton 1984 — Milton K. Protein and carbohydrate resources of the Maku Indians of Northwestern Amazonia // American Anthropologist, vol. 86, no. 1.

Murayama 1976 — Murayama S. The Malayo-Polynesian component in the Japanese language // Journal of Japanese studies, vol.2, no. 2.

Murphy 1974 — Murphy E. J. The Bantu civilization of South Africa. N. Y.

Musil 1928 — Musil A. The manners and customs of the Rwala Beduin. N. Y.

Nelson 1973 — Nelson R. Hunters of the Northern Forest. Chicago.

Newman 1970 — Newman J. L. The ecological basis for subsistence change among the Sandawe of Tanzania. Washington.

Nicolaisen 1963 — Nicolaisen J. Ecology and culture of the pastoral Tuareg. Copenhagen.

Nida 1958 — Nida E. A. Analysis of meaning and dictionary making // International Journal of the American Linguistic, vol.24, no. 4.

O’Brien 1972 — O’Brien P. J. The sweet potato: its origin and dispersal // American Anthropologist, vol.74, no. 3.

Oswalt, Stone 1967 — Oswalt W. H., Stone J. W. van. The ethnoarchaeology of Crow village, Alaska. Washington.

Palmer, Brady 1990 — Palmer K., Brady M. Diet and lifestyle of Aborigines in the vicinity of the atomic test sites in Southern Australia. A paper presented to the Sixth International Conference on Hunting and Gathering Societies. Fairbanks.

Pejros, Shnirelman 1999 — Pejros I. I., Shnirelman V. A. Rice in Southeast Asia: a regional interdisciplinary approach // R. Blench and M. Spriggs (eds.). Archaeology and Language, 2. Correlating archaeological and linguistic hypotheses, p.379-389. London and New York: Routledge.

Polome 1990 — Polome E. C. The Indo-Europeanization of Northern Europe: the linguistic evidence // The Journal of Indo-European Studies, vol.18, no. 1-2.

Porteres 1976 — Porteres R. African cereals: Eleusine, Fonio, Black Fonio, Teff, Brachiaria, Paspalum, Pennisetum, and African rice // Origins of African plant domestication. The Hague — Paris.

Problemi 1983 — Problemi di sostrato nelle lingue indoeuropee. Ed. by E. Campanile. Pisa.

Rappaport 1989 — Rappaport R. Личное сообщение.

Redei 1986 — Redei K. Zu den indogermanisch-uralischen Sprachkontakten. Wien.

Renfrew 1987 — Renfrew С. Archaeology and language. The puzzle of Indo-European origins. London.

Renfrew 1989 — Renfrew С. Change in language and culture: a special meeting // Transactions of the Philological Society, vol.87, no. 2.

Renfrew, 1992. — Renfrew С. Archaeology, genetics and linguistic diversity // Man, vol.27, no. 3.

Rimantiene, Cesnys 1990 — Rimantiene R., Cesnys G. The Late Globular Amphora Culture and its creators in the East Baltic area from archaeological and anthropological points of view // The Journal of Indo-European Studies, vol.18, no. 3-4.

Rocek, Speth 1986 — Rocek Th. R., Speth J. D. The Henderson site burials: glimpses of a late prehistoric population in the Pecos valley. Ann Arbor.

Routledge, Routledge 1910 — Routledge W. S., Routledge K. With a prehistoric people. The Akikuyu of British East Africa. London.

Saggers, Gray 1985 — Saggers S., Gray D. The «Neolithic problem» reconsidered: human-plant relationships in Northern Australia and New Guinea // Asian Perspectives, vol.25, no. 2.

Savishinski 1974 — Savishinski J. S. The trail of the hare. Life and stress in an Arctic community. N. Y.

Schlesier 1961 — Schlesier E. Zum Problem einer Sago-verwertenden Kulturschicht auf Neuguinea // Zeitschrift fur Ethnologie, Bd. 86, Hf. 2.

Sherratt 1988 — Sherratt A. Review of C. Renfrew. Archaeology and language // Current Anthropology, vol.29, no. 3.

Sherratt, Sherratt 1988 — Sherratt A., Sherratt S. The archaeology of Indo-European: an alternative view // Antiquity, vol.62, no. 236.

Shnirelman 1992 — Shnirelman V. A. The emergence of a food-producing economy in the steppe and forest-steppe zone of Eastern Europe // The Journal of Indo-European Studies, vol.20, no. 1-2.

Shnirelman 1995 — Shnirelman V. A. Who has priority: ethnogenetic myth as an ideology of confrontation. A paper presented to the Symposium on Ideology, Warfare and Indoctrinability held in Ringberg Castle, Germany, 9-13 January.

Shnirelman 1996 — Shnirelman V. A. Who gets the past? Competition among non-Russian intellectuals in Russia. Woodrow Wilson Center Press.

Shnirelman 1997 — Shnirelman V. A. Linguoarchaeology: goals, advances and limits // R. Blench and M. Spriggs (eds.). Archaeology and Language I. Theoretical and methodological orientations, p.158-165. London and New York: Routledge.

Smole 1976 — Smole W. J. The Yanomama Indians: a cultural geography. Austin.

Suttles 1951 — Suttles W. The early diffusion of the potato among the Coast Salish // Southwestern Journal of Anthropology, vol.7, no. 3.

Swadesh 1959 — Swadesh M. Linguistics as an instrument of prehistory // Southwestern Journal of Anthropology, vol.15, no. 1.

Szemerenyi 1989 — Szemerenyi O. Concerning professor Renfrew’s views on the Indo-European homeland // Transactions of the Philological Society, vol.87, no. 2.

Telegin 1990 — Telegin D. Ya. Iranian hydronyms and archaeological cultures in the Eastern Ukraine // The Journal of Indo-European Studies, vol.18, no. 1-2.

Thomson 1949 — Thomson D. F. Economic structure and the ceremonial exchange cycle in Arnhem Land. Melbourne.

Tindale 1977 — Tindale N. B. Adaptive significance of the Panara or grass seed culture of Australia // Stone tools as cultural markers. Canberra.

Turnbull 1965 — Turnbull С. M. The Mbuti Pygmies: an ethnological survey. N. Y.

Turner, Kuhnlein 1982 — Turner N. J., Kuhnlein H. V. Two important «root» foods of the North-West Coast Indians: springbank clover (Trifolium wormskioldii) and Pacific silverweed (Potentilla anserina ssp. pacifica) // Economic Botany, vol.36, no. 4.

Turney-High 1949 — Turney-High H. H. Primitive war. Its practice and concepts. Columbia.

Visser 1986 — Visser L. E. Comment on Brown, 1986 // Current Anthropology, vol.27, no. 1.

Will, Hyde 1964 — Will G. F., Hyde G. E. Corn among the Indians of the Upper Missouri. Lincoln.

Winter 1979 — Winter J. C. Language shift among the Aasax, a hunter-gatherer tribe in Tanzania (a historical and sociolinguistic case study) // Sprache und Geschichte in Afrika. Hamburg, Bd. 1.

Witkowski, Brown 1983 — Witkowski S. R., Brown C. H. Marking-reversals and cultural importance // Language, vol.59, no. 3.

Worsley 1961 — Worsley P. The utilization of natural food resources by an Australian Aboriginal tribe // Acta Ethnographica. Budapest, t.10, fasc. 1-2.

Yen 1974 — Yen D. E. The sweet potato and Oceania. Honolulu.

Yoffee 1990 — Yoffee N. Before Babel. A review article // Proceedings of the Prehistoric Society, vol.56.

Zimmer 1990 — Zimmer S. On Indo-Europeanization // The Journal of Indo-European Studies, 1990, vol.18, no. 1-2.

Zvelebil 1986 — Zvelebil M. Postglacial foraging in the forests of Europe // Scientific American, vol.254, no. 5.

Zvelibil, Zvelibil 1988 — Zvelebil M., Zvelibil K. V. Agricultural transition and Indo-European dispersals // Antiquity, vol. 62, no. 236.


Похожие статьи

Этногенез и синтез наук

Представляем интервью о проблемах этногенеза, опубликованное на сайте Полит.ру, с доктором исторических наук, археологом и филологом профессором Львом Самуиловичем Клейном и доктором биологических наук, генетиком и антропологом профессором Еленой Владимировной Балановской.

Стоит ли заниматься этногенезом


Комментариев: 18 (смотреть все) (перейти к последнему комментарию)

  • «Очень странное впечатление производит реконструированная прасемитская лексема, которую принято переводить как «просо» и которая была заимствована в индоевропейские языки со значением «зерно, хлеб» (Гамкрелидзе, Иванов 1984, т.2: 873; Dolgopolsky 1989: 5). Дело в том, что, как теперь надежно установлено, в переднеазиатском регионе проса не было ни в IV, ни в III тыс. до н. э. Следовательно, речь может идти о позднейшем переносе значения, которое современные авторы сочли за исконное.»
     
    Просо было в Пер.Азии и в 4 и в 3 тыс. д.н.э. Куро Аракская КИО отличается большим содержанием проса в остатках зерновых культур. В Грузии (Абхазия) находили просо, которое датируется мезолитом, связанное с собирательством, а не с земледелием. 

    • Уважаемый Arepo Darbinyan, В статье речь шла о Передней Азии, а не о Кавказе, с которым связаны основные памятники куро-аракской культуры. Детально см. таблицы находок остатков диких и культурных растений в кн. В.А. Шнирельман. Возникновение производящего хозяйства. М., 1989. За последние 25 лет появилось много новых данных, но, насколько мне известно, представление о сооношении важнейших очагов происхождения культурных растений не изменилось. Находок проса на территории Передней Азии пока что не было (в отличие от Кавказа, где наблюдалась своя специфика). 
      В.А. Шнирельман

      • Разве Кавказ не часть Передней Азии(Бл.Востока)? По крайней мере южнее южнее Большого Кавказа. Есть общепринятое деление регионов у специалистов от академической науки? К примеру Армянское Нагорье(Вост.Анатолия) это Кавказ или Пер.Азия, если Кавказ и Пер.Азия разные регионы?
         

  • Со многим могу согласиться. О технике лексико-семантической реконструкции для ряда предметных областей см. подробности в моей статье 2011 г. http://www.ruslang.ru/doc/apresjan_festschrift2011/Dybo.pdf.
    Автор напрасно пользуется словами «родовой» и «видовой» в отношении биологических объектов — следует постоянно учитывать, что у Меркуловой и других лингвистов, которые серьезно занимались соответствующими областями лексики (народной ботанической терминологией и пр.), слова «родовой» и «видовой» употребляются то в биологическом, то в общелогическом (т.е. по отношению к народной классификации) смысле. Следствия наличия народной признаковой системы для классификации растений описаны в конце упомянутой статьи. Дело, разумеется, не в том, что «видовые» (в общелогическом, конечно, смысле) термины для растений и животных не собираются лингвистами-описателями — очень даже собираются, описываются и т. д. Дело в том, что сама процедура лингвистической реконструкции значительно усложняется, если имеешь дело с идиоматическими сочетаниями. Это тоже все описывалось, ср. работы Е.Л.Березович, или, напр., И.В.Бродского. То есть, то максимальное, что может сделать сравнительно-исторический лингвист — это дать материал для предположений о составе биоценоза на основании всего множества реконструируемых названий растений, семантика которых устанавливается на признаках, существенных для народных классификаций.
     
     

  • Уважаемый Виктор Александрович, прежде всего хочу выразить свое глубокое восхищение Вашей уникальной эрудицией и умением строить на основе этой эрудиции целостные синтетические концепции. Безусловно, Ваши работы — значительный вклад в решение проблемы происхождения производящего хозяйства. Разумеется, я тоже ими пользовался. НО:
    1) Тут недаром поднят вопрос о просе. Я писал об этом подробнее в своей работе «Південно-Український центр неолітичної революції» (Харьковский историко-археологический сборник. Вып. 5. — Харьков: Мачулин, 2009. — С. 29-76). Позже эта статья была перепечатана на русском в моей монографии «Исследования по ностратической проблеме» (2010). Она доступна по ссылке  http://www.rummuseum.ru/lib_r/rass00nostr.php
    лучше смотреть в PDF формате: http://www.rummuseum.ru/pdf/rass00nostr.pdf
    Впервые я затронул эту тему в своей монографии «Украинская прародина индоевропейцев» (2007).
    Речь идет о том, что на юге Украины растет дикое (сорное) просо. А в культурном виде оно четко зафиксировано уже в буго-днестровской культуре, радиокарбонные даты которой упорно свидетельствуют о более раннем возникновении которой по сравнению с самыми ранними земледельческими культурами Балкан. В украинской археологии сейчас об этом идет бурная и не слишком красивая дискуссия.
     
    А помимо этого на юге Украины растут предки практически ВСЕХ культурных растений последующих археологических культур Европы. См. http://www.rummuseum.ru/lib_r/rass13nostr.php
     
    2) Но дело не только в этом. По моему мнению, Вы абсолютно правы, когда подчеркиваете несамостоятельность зарождения скотоводства и частую недооценку археологами роли земледелия в обществах с комплексным земледельческо-скотоводческим хозяйством. А скотоводство зародилось на Юге Украины (в кукрекской культуре и, возможно, у ее соседей, например, в гребениковской культуре) еще в эпоху мезолита, причем разведение коров здесь — явно древнейшее в мире, и это уже ДОКАЗАНО. Но раз у кукрекцев было уже скотоводство, то логично предположить «по Шнирельману», что у них уже возникло и земледелие. Оригинальное земледелие, для которого слово «Просо» и должно было значить «Зерно вообще».
     
    3) Могучим толчком к поиску новых форм хозяйства для кукрекцев должна была стать грандиозная экологическая катастрофа: резкое поднятие уровня Черного моря и появление Азовского моря как такового — на берегах которого памятники кукрекской культуры и расположены. 
     
    4) Мощным аргументом в пользу этого служит и ПРЯМАЯ археологическая преемственность между носителями кукрекской и сурской археологических культур, а затем — между сурской культурой и очевидно индоевропейской среднестоговской. 
     
    5) Генетиками надежно доказано, что ВЕСЬ крупный рогатый скот (потомки дикого тура) имеет монофилетическое происхождение. Логично предположить, что вместе со скотом распространились и его пастухи. Которые продолжали сочетать скотоводство с посевами проса (как это по сей день делают казахи и монголы). Соответственно, носители ностратических языков и имеют предками этих пастухов из кукрекской культуры. У ВСЕХ ностратических народов (дравидов, уральцев, алтайцев, афразийцев, картвелов) просо и коровы — «фирменный стиль». И у всех имеются Y-хромосомы R1. 
     
    6) Л. С. Клейн изволил написать об этой моей концепции дословно следующее: «Апогея «Украинская прародина индоевропейцев» достигает в конце, где Рассоха берется за более глубокий этап этногенеза – за происхождение ностратической общности, т. е за общих предков индоевропейцев, дравидов Индии, картвелов Грузии, уральской и алтайской языковых групп. Выясняется, что общий их предок жил … конечно же, на Украине: это, по «предварительной гипотезе», кукрекскаямезолитическая культура юга Украины и Молдавии VIII тыс. до н. э. Всё не столько по фактам и их анализу, сколько по логике.»
    Вообще-то наличие логики в научном тексте — полезная вещь. Но и с фактами у меня все в порядке. …жду … фактов и их анализа в данной дискуссии со мной.
     
    7) В связи с этим … статья Л. С. Клейна «Кукрекская культура» в Словарике на данном сайте. В статье приведена вполне объективная информация о культуре, в частности, подчеркнуто: «Отличием от других мезолитических культур является животноводство: обнаружены в изобилии кости крупного рогатого скота и козы — домашних.»
    Но заканчивается она так: «По мнению киевского исследователя мезолита Л. Л. Зализняка кукрекская культура вместе с яниславицкой и донецкой культурами принимала участие в формировании индоевропейского пранарода. В популярных книжках других авторов она выдвинута на первое место в этом плане».
    Л. С. Клейн, я пока в единственном числе, я доктор наук и писал НЕ «популярную книжку», а научную монографию. Кстати, вот статья об этом в научном журнале, (председатель редакционного совета — директор Института археологии НАНУ академик П. П. Толочко): Рассоха І. М. Південь України — один із світових центрів виникнення скотарства / І.М. Рассоха // Культура народов Причерноморья. — 2009. — № 163. — С. 90-93. 

  • Уважаемый Игорь,
    Можно мне снова несколько дилетантских вопросов?
    1. Кем зафиксировано культурное просо в буго-днестровской культуре? Кроме Вас естественно.
    И стесняюсь спросить, по Вашим данным, бугоднестровская — это когда? Раньше балканского неолита ? И насколько? А может он от нее ?
    2. грандиозная экологическая катастрофа: резкое поднятие уровня Черного моря случилась не спустя 1000 лет после исчезновения кукрекцев?
    3. Генетиками надежно доказано, что ВЕСЬ крупный рогатый скот (потомки дикого тура) имеет монофилетическое происхождение.
    Не подскажете, кем и в каких работах?
    3. Соответственно, носители ностратических языков и имеют предками этих пастухов из кукрекской культуры. У ВСЕХ ностратических народов (дравидов, уральцев, алтайцев, афразийцев, картвелов) просо и коровы — «фирменный стиль». И у всех имеются Y-хромосомы R1.
     а) Давно ли древние уральцы и дравиды стали скотоводами?
    б) Какая часть древних уральцев и где выращивала просо? Про современность писать не надо.
    в) Какие культуры являются промежуточными между кукрекской и предковыми  культурами вышеупомянутых древних народов? 
    г) R1 есть даже в Камеруне и Судане. Их тоже берем в ностратики?
    4.  Что за манера у Вас и Ваших компатритов давать ссылки на статьи на украинском?  Вы когда пишете зарубежным коллегам тоже так делаете ? Или у нас теперь мова вместо английского или латыни?

  • Борис, мне НЕ интересно общаться с Вами на эту тему. Это сайт для специалистов по проблеме, каковым Вы не являетесь. Ссылку на свои тексты я дал. Жду ответов от В. А. Шнирельмана и Л. С. Клейна. Если им угодно прятаться за Вашей широкой спиной, то, по крайней мере, я сэкономлю свое время.

  • P.S. Б. Яковлев, как обычно при его общении здесь со мной, задает вопросы, не будучи знакомым с материалом. На всякий случай, если кто прочитал предыдущий текст Бориса Яковлева и НЕ заглянул в мой: там дана ссылка не только на мои статьи на украинском, но и на РУССКИЙ текст моей монографии, где основная статья полностью перепечатана.
    http://www.rummuseum.ru/pdf/rass00nostr.pdf

  • Иначе говоря, Игорь, ответить по делу Вам как всегда нечего?
    Согласен — сайт для специалистов, поэтому, если Вы заметили, я в последнее время стараюсь их не утомлять всякими глупостями… может и Вам последовать моему примеру?)
    А на счет Ваших эпохальных трудов, то смысл их читать, если Вы отвечать не хотите? Или ответите, если прочту? Кстати, рекомендовавшая их Харьковская академия городского хозяйства кроме мезолита чем еще занимается?
    Искренний почитатель Вашего таланта писателя-фентези
    Б.Яковлев
    PS На сон грядущий прочел «Юг Украины — один из мировых центров возникновения скотоводства«…. А слоны на Украйне не водились? Индийский слон случайно не младший брат украинского? Через Шумер вполне могли спихнуть туда ненужных.
     

    • Зря Вы так, Игорь, я бы будучи модератором…
      Кстати, посмотрел  вторую часть Вашего труда, где » Всего по изложенному выше методу было обследовано 85 языков народов мира» Много думал.Понял, что  Харьковская академия городского хозяйства занимается еще и сравнительно-историческим языкознанием. За городское хозяйство г. Харькова можно быть спокойным.
      Ну а  спрашивать, где Вас обучали лингвистике, наверно, не стоит?
      С искренним уважением к Вашему таланту и работоспособности.
       

  • По второй части моей монографии я в 2010 году делал доклад на Ностратическом семинаре в РГГУ. Подробнее об этом можно узнать, например, у Анны Владимировны Дыбо.

  • Думаю, высказывания Б. Яковлева очень помогут историкам науки в определении качества и научной значимости сайта «Генофонд.ру».

  • Не войдет. У меня достаточно приличный индекс цитирования. И ссылаться на меня при разговоре об историческом значении кукрекской культуры и о ходе неолитической революции на Юго-Востоке Европы все равно придется. И если Л. С. Клейн не хочет извиниться за некорректную критику и за позорную ссылку на «некоторых авторов популярных книжек» и прячется за спину Б.Яковлева, то это больше проблема Л. С. Клейна (и данного сайта в целом), чем моя.

  • Уважаемый Игорь!
    Ну что за детские провокации? Леопольд, подлый трус, выходи ?)  Да и …. нужно тоже с умом, а не в стиле «сам-дурак!»…   И вы бы кстати, огласили бы полный список всех, кто Вам что-то должен. Такая будет симпатичная табличка в Экселе — кто, чего и сколько и какую желаете компенсацию. И еженедельно ее публиковать, чтоб должникам стыдно было.
    А ссылаться на Вас конечно будут, скоро заткнете за пояс самого старика Толкиена. Думаю, даже кино снимут по Вашим книгам про древних кукрекцев. Дарю название — «Просо надежд».
    PS «позорную ссылку на «некоторых авторов популярных книжек»» — это Вы про себя так?….Плачу!)

  • Я так понял, что Б. Яковлев приписывает мне слова «Леопольд, подлый трус». Это что же, он имел в виду, что я так отзываюсь о Л. С. Клейне?!! — Категорически заявляю, что не имею к подобным издевательски-шутовским инсинуациям никакого отношения! Я отношусь к Льву Самуиловичу как к одному из ведущих и безусловно толковых археологов России. Если бы я не уважал его, как и многих других участников данного сайта, то меня здесь бы просто не было. Другое дело, что и уважаемые люди бывают не правы. Но я ценю собственные честь и достоинство, и потому уважаю честь и достоинство других.

Добавить комментарий

Избранное

В Санкт-Петербургском государственном университете, в Петровском зале здания Двенадцати коллегий состоялись чтения, посвященные 90-летию со дня рождения Льва Самуиловича Клейна. Большинство из выступавших на них археологов, антропологов, историков и других специалистов считают себя его учениками, которым он привил основы научного мышления, научил идти непроторенными дорогами, показал пример преодоления обстоятельств и стойкости в борьбе. Научные доклады начинались со слов признательности учителю. Представляем здесь выступление доктора исторических наук, профессора СПбГУ, главного научного сотрудника Музея антропологии и этнографии РАН Александра Григорьевича Козинцева.

Накануне 110-летия со дня рождения знаменитого антрополога и скульптора, автора всемирно известного метода реконструкции лица по черепу Михаила Михайловича Герасимова, в Дарвиновском музее прошел вечер его памяти. О том, как появился знаменитый метод, о работах мастера и развитии этого направления в наши дни рассказали его последователи и коллеги.

Генетики секвенировали митохондриальную ДНК 340 человек из 17 популяций Европы и Ближнего Востока и сравнили эти данные с данными по секвенированию Y-хромосомы. Демографическая история популяций, реконструированная по отцовским и материнским линиям наследования, оказалась совершенно разной. Если первые указывают на экспансию в период бронзового века, то вторые хранят память о расселении в палеолите после окончания оледенения.

Анализ геномов четырех индивидов с верхнепалеолитической стоянки Сунгирь показал, что они не являются близкими родственниками. Из этого авторы работы делают вывод, что охотники-собиратели верхнего палеолита успешно избегали инбридинга, так как каждая группа была включена в разветвленную сеть по обмену брачными партнерами.

Изучив 16 древних геномов из Африки возрастом от 8100 до 400 лет, палеогенетики предлагают картину смешений и перемещений, приведшую к формированию современных африканских популяций.

Анализ семи древних геномов из Южной Африки показал глубокие генетические различия между бушменами и прочими африканскими и неафриканскими популяциями. Время формирования первой развилки на древе человечества соответствует периоду формирования современного человека как вида, авторы оценили его в диапазоне от 350 до 260 тысяч лет назад.

Генетический ландшафт Папуа Новая Гвинея отмечен кардинальными различиями между горными и равнинными популяциями. Первые, в отличие от вторых, не обнаруживают влияния Юго-Восточной Азии. Среди горных популяций отмечается высокое генетическое разнообразие, возникшее в период возникновения земледелия. Делается вывод, что неолитический переход не всегда приводит к генетической однородности населения (как в Западной Евразии).

В неолитизации Европы роль культурной диффузии была очень незначительной. Основную роль играло распространение земледельцев с Ближнего Востока, которые почти полностью замещали местные племена охотников-собирателей. Доля генетического смешения оценивается в 2%. К таким выводам исследователей привел анализ частоты гаплогрупп митохондриальной ДНК и математическое моделирование.

Сочетание генетического и изотопного анализа останков из захоронений на юге Германии продемонстрировало патрилокальность общества в позднем неолите – раннем бронзовом веке. Мужчины в этом регионе вели оседлый образ жизни, а женщины перемещались из других регионов.

Наш постоянный читатель и активный участник дискуссий на сайте Лев Агни поделился своим мнением о том, что противопоставить изобилию некачественных научных публикаций в области истории.

Древние геномы изучили по аллелям, ассоциированным с болезнями, и вычислили генетический риск наших предков для разных групп заболеваний. Оказалось, что этот риск выше у более древних индивидов (9500 лет и старше), чем у более молодых (3500 лет и моложе). Обнаружилась также зависимость генетического риска заболеваний от типа хозяйства и питания древних людей: скотоводы оказались более генетически здоровыми, чем охотники-собиратели и земледельцы. Географическое местоположение лишь незначительно повлияло на риск некоторых болезней.

В продолжение темы майкопской культуры перепечатываем еще одну статью археолога, канд. ист. наук Н.А.Николаевой, опубликованную в журнале Вестник Московского государственного областного университета (№1, 2009, с.162-173)

В продолжение темы, рассмотренной в статье А.А.Касьяна с лингвистических позиций, и с разрешения автора перепечатываем статью археолога, к.и.н. Надежды Алексеевны Николаевой, доцента Московского государственного областного университета. Статья была опубликована в 2013 г. в журнале Восток (Оriens) № 2, С.107-113

Частичный перевод из работы Алексея Касьяна «Хаттский как сино-кавказский язык» (Alexei Kassian. 2009–2010. Hattic as a Sino-Caucasian language. Ugarit-Forschungen 41: 309–447)

Несмотря на признание исследований по географии генофондов со стороны мирового научного сообщества и все возрастающую роль геногеографии в междисциплинарных исследованиях народонаселения, до сих пор нет консенсуса о соотношении предметных областей геногеографии и этнологии. Генетики и этнологи часто работали параллельно, а с конца 2000-х годов началось их тесное сотрудничество на всех этапах исследования – от совместных экспедиций до совместного анализа и синтеза. Приведены примеры таких совместных исследований. Эти примеры демонстрируют, что корректно осуществляемый союз генетики и этнологии имеет добротные научные перспективы.

Генетический анализ показал, что население Мадагаскара сформировалось при смешении предков африканского происхождения (банту) и восточноазиатского (индонезийцы с Борнео). Доля генетических компонентов разного происхождения зависит от географического региона: африканского больше на севере, восточноазиатского – на юго-востоке. На основании картины генетического ландшафта авторы реконструируют историю заселения Мадагаскара – переселенцы из Индонезии появились здесь раньше, чем африканцы.

Анализ геномов бронзового века с территории Ливана показал, что древние ханаанеи смешали в своих генах компоненты неолитических популяций Леванта и халколитических - Ирана. Современные ливанцы получили генетическое наследие от ханаанеев, к которому добавился вклад степных популяций.

В журнале European Journal of Archaeology опубликована дискуссия между проф. Л.С.Клейном и авторами статей в Nature (Haak et al. 2015; Allentoft 2015) о гипотезе массовой миграции ямной культуры по данным генетики и ее связи с происхождением индоевропейских языков. Дискуссия составлена из переписки Л.С.Клейна с несколькими соавторами (Вольфганг Хаак, Иосиф Лазаридис, Ник Пэттерсон, Дэвид Райх, Кристиан Кристиансен, Карл-Гёран Шорген, Мортен Аллентофт, Мартин Сикора и Эске Виллерслев). Публикуем ее перевод на русский язык с предисловием Л.С.Клейна.

Анализ ДНК представителей минойской и микенской цивилизаций доказал их генетическое родство между собой, а также с современными греками. Показано, что основной вклад в формирование минойцев и микенцев внесли неолитические популяции Анатолии. Авторы обнаружили у них генетический компонент, происходящий с Кавказа и из Ирана, а у микенцев – небольшой след из Восточной Европы и Сибири.

Публикуем заключительную часть статьи археологов из Одесского университета проф. С.В. Ивановой и к.и.н. Д.В. Киосака и археогенетика, проф. Grand Valley State University А.Г. Никитина. Предмет исследования — археологическая и культурная картина Северо-Западного Причерноморья эпохи энеолита — ранней бронзы и гипотеза о миграции населения ямной культуры в Центральную Европу.

Продолжаем публиковать статью археологов из Одесского университета проф. С.В. Ивановой и к.и.н. Д.В. Киосака и археогенетика, проф. Grand Valley State University А.Г. Никитина. Предмет исследования - археологическая и культурная картина Северо-Западного Причерноморья эпохи энеолита - ранней бронзы и гипотеза о миграции населения ямной культуры в Центральную Европу.

Представляем статью крупнейшего специалиста по степным культурам, проф. Одесского университета С.В. Ивановой, археолога из Одесского университета Д.В. Киосака и генетика, работающего в США, А.Г. Никитина. В статье представлена археологическая и культурная картина Северо-Западного Причерноморья эпохи энеолита - ранней бронзы и критический разбор гипотезы о миграции населения ямной культуры в Центральную Европу. Публикуем статью в трех частях.

Новые детали взаимоотношений современного человека с неандертальцами получены по анализу митохондри альной ДНК неандертальца из пещеры в Германии. Предложенный авторами сценар ий предполагает раннюю миграцию предков сапиенсов из Африки в Европу, где они метисировались с неандертальцами, оставив им в наследство свою мтДНК.

Изучив митохондриальную ДНК древних и современных армян, генетики делают вывод о генетической преемственности по материнским линиям наследования в популяциях Южного Кавказа в течение 8 тысяч лет. Многочисленные культурные перемены, происходящие за это время, не сопровождались изменениями в женской части генофонда.

Исследование генофонда парсов – зороастрийцев Индии и Пакистана – реконструировало их генетическую историю. Парсы оказались генетически близки к неолитическим иранцам, так как покинули Иран еще до исламизации. Несмотря на преимущественное заключение браков в своей среде, переселение в Индию оставило генетический след в популяции парсов. Оно сказалось в основном на их митохондриальном генофонде за счет ассимиляции местных женщин.

На прошедшем форуме «Ученые против мифов-4», организованном порталом «Антропогенез.ру», состоялась специальная конференция «Ученые против мифов-профи» - для популяризаторов науки. В профессиональной среде обсуждались способы, трудности и перспективы борьбы с лженаукой и популяризации науки истинной.

С разрешения авторов публикуем диалог д.и.н. Александра Григорьевича Козинцева и проф. Льва Самуиловича Клейна, состоявшийся в мае 2017 г.

С разрешения автора и издательства перепечатываем статью доктора историч. наук А.Г.Козинцева, опубликованную в сборнике, посвященном 90-летию Л.С.Клейна (Ex ungue leonem. Сборник статей к 90-летию Льва Самуиловича Клейна. СПб: Нестор-история, 2017. С.9-12).

Конференция «Позднепалеолитические памятники Восточной Европы», состоявшаяся в НИИ и Музее Антропологии МГУ, была посвящена 100-летию со дня рождения Марианны Давидовны Гвоздовер (1917-2004) – выдающегося археолога, специалиста по палеолиту. Участники конференции с большой теплотой вспоминали ее как своего учителя, а тематика докладов отражала развитие ее идей.

В журнале Science опубликованы размышления о роли исследований древней ДНК в представлениях об истории человечества и о непростых взаимодействиях генетиков с археологами. Одна из основных сложностей заключается в неоднозначных связях между популяциями и археологическими культурами. Решение сложных вопросов возможно только путем глубокой интеграции генетики, археологии и других наук.

По 367 митохондриальным геномам построено дерево гаплогруппы U7, определена ее прародина и описано распространение основных ветвей. Некоторые из них связывают с демографическими событиями неолита.

Казахские, российские и узбекские генетики исследовали генофонд населения исторического региона Центральной Азии – Трансоксианы по маркерам Y-хромосомы. Оказалось, что основную роль в структурировании генофонда Трансоксианы играет не географический ландшафт, а культура (хозяйственно-культурный тип): земледелие или же кочевое скотоводство. Показано, что культурная и демическая экспансии могут быть не взаимосвязаны: экспансия арабов не оказала значимого влияния на генофонд населения Трансоксианы, а демическая экспансия монголов не оказала значимого влияния на его культуру.

Российские антропологи исследовали особенности морфологии средней части лица в популяциях Северо-Восточной Европы в связи с факторами климата. Оказалось, что адаптации к низким температурам у них иные, чем у народов Северной Сибири. Полученные результаты помогут реконструировать адаптацию к климату Homo sapiens верхнего палеолита, так как верхнепалеолитический климат был более всего похож на современный климат Северо-Восточной Европы. Таким образом, современные северо-восточные европейцы могут послужить моделью для реконструкции процессов, происходивших десятки тысяч лет назад.

Немецкие генетики успешно секвенировали митохондриальную и проанализировали ядерную ДНК из египетских мумий разных исторических периодов. Они показали, что древние египтяне были генетически близки к ближневосточному населению. Современные египтяне довольно сильно отличаются от древних, главным образом долей африканского генетического компонента, приобретенного в поздние времена.

Данные по четырем древним геномам из бассейна Нижнего Дуная указали на долгое мирное сосуществование местных охотников-собирателей и мигрировавших земледельцев в этом регионе. На протяжении нескольких поколений между ними происходило генетическое смещение, а также передача культурных навыков.

Цвет кожи человека сформировался под сильным давлением естественного отбора и определяется балансом защиты от ультрафиолета и необходимого уровня синтеза витамина D. Цвет волос и радужной оболочки глаза, хотя в основном определяется тем же пигментом, в меньшей степени продукт естественного отбора и находится под большим влиянием других факторов. Одни и те же гены могут влиять на разные пигментные системы, а комбинация разных аллелей может давать один и тот же результат.

Юго-Восточная Европа в неолите служила местом интенсивных генетических и культурных контактов между мигрирующими земледельцами и местными охотниками-собирателями, показывает исследование 200 древних геномов из этого региона. Авторы описали разнообразие европейских охотников-собирателей; нашли, что не все популяции, принесшие земледелие в Европу, происходят из одного источника; оценили долю степного компонента в разных группах населения; продемонстрировали, что в смешении охотников-собирателей с земледельцами имел место гендерный дисбаланс – преобладание мужского вклада от первых.

Культурная традиция колоковидных кубков (одна из самых широко распространенных культур в позднем неолите/бронзовом веке), по-видимому, распространялась по Европе двумя способами – как передачей культурных навыков, так и миграциями населения. Это выяснили палеогенетики, представив новые данные по 170 древним геномам из разных регионов Европы. В частности, миграции с континентальной Европы сыграли ведущую роль в распространении ККК на Британские острова, что привело к замене 90% генофонда прежнего неолитического населения.

Российские антропологи провели новое исследование останков человека с верхнепалеолитической стоянки Костёнки-14 с использованием современных статистических методов анализа. Они пришли к выводу о его принадлежности к европеоидному типу и отсутствии австрало-меланезийских черт в строении черепа и зубной системы. Примечательно, что этот вывод согласуется с данными палеогенетиков.

Профессор Тоомас Кивисилд, один из ведущих геномных специалистов, представляющий Кембриджский университет и Эстонский биоцентр, опубликовал обзор по исследованиям Y-хромосомы из древних геномов. В этой обобщающей работе он сфокусировался на данных по Y-хромосомному разнообразию древних популяций в разных регионах Северной Евразии и Америки.

С разрешения редакции публикуем статью д.и.н. О.В.Шарова (Институт истории материальной культуры РАН) о роли выдающегося археолога д.и.н. М. Б. Щукина в решении проблемы природы черняховской культуры. В следующих публикациях на сайте можно будет познакомиться непосредственно с трудами М. Б. Щукина.

Перепечатываем статью выдающегося археолога М.Б.Щукина «Рождение славян», опубликованную в 1997 г. в сборнике СТРАТУМ: СТРУКТУРЫ И КАТАСТРОФЫ. Сборник символической индоевропейской истории. СПб: Нестор, 1997. 268 с.

Ученым удалось выделить древнюю мтДНК, в том числе неандертальцев и денисовцев, из осадочных отложений в пещерах, где не сохранилось самих костей. Авторы считают, что этот способ может значительно увеличить количество древних геномов.

Авторы находки в Южной Калифорнии считают, что метки на костях мастодонта и расположение самих костей говорят о следах человеческой деятельности. Датировка костей показала время 130 тысяч лет назад. Могли ли быть люди в Северной Америке в это время? Кто и откуда? Возникают вопросы, на которые нет ответов.

Представляем обзор статьи британского археолога Фолкера Хейда с критическим осмыслением последних работ палеогенетиков с археологических позиций.

Публикуем полную печатную версию видеоинтревью, которое несколько месяцев назад Лев Самуилович Клейн дал для портала "Русский материалист".

И снова о ямниках. Археолог Кристиан Кристиансен о роли степной ямной миграции в формировании культуры шнуровой керамики в Европе. Предлагаемый сценарий: миграция мужчин ямной культуры в Европу, которые брали в жены местных женщин из неолитических общин и формировали культуру шнуровой керамики, перенимая от женщин традицию изготовления керамики и обогащая протоиндоевропейский язык земледельческой лексикой.

Анализ древней ДНК из Эстонии показал, что переход от охоты-рыболовства-собирательства к сельскому хозяйству в этом регионе был связан с прибытием нового населения. Однако основной вклад внесла не миграция неолитических земледельцев из Анатолии (как в Центральной Европе), а миграция бронзового века из степей. Авторы пришли к выводу, что степной генетический вклад был, преимущественно, мужским, а вклад земледельцев Анатолии – женским.

Российские генетики изучили по Y-хромосоме генофонд четырех популяций коренного русского населения Ярославской области. Результаты указали на финно-угорский генетический след, но вклад его невелик. Наиболее ярко он проявился в генофонде потомков жителей города Молога, затопленного Рыбинским водохранилищем, что подтверждает давнюю гипотезу об их происхождении от летописных мерян. В остальных популяциях финно-угорский генетический пласт был почти полностью замещен славянским. Причем результаты позволяют выдвинуть гипотезу, что славянская колонизация шла преимущественно по «низовому» ростово-суздальскому пути, а не по «верховому» новгородскому.

Публикуем официальный отзыв д.ф.н. и д.и.н., проф. С.П.Щавелева на диссертацию и автореферат диссертации И.П. Лобанковой «Пассионарность в динамике культуры: философско-методологическая реконструкция культуры протогорода Аркаим», представленной на соискание ученой степени доктора философских наук.

Продолжаем ответ на "этнический портрет среднестатистического россиянина" от компании "Генотек" . Часть третья, от специалиста по генетической генеалогии и блогера Сергея Козлова.

Продолжаем публиковать ответ на "этнический портрет среднестатистического россиянина" от компании "Генотек" . Часть вторая, от генетика, д. б. н., профессора Е.В.Балановской.

Публикуем наш ответ на опубликованный в массовой печати "этнический портрет среднестатистического россиянина" от компании "Генотек" . Часть первая.

Размещаем на сайте препринт статьи, предназначенной для Acta Archaeologica (Kopenhagen), для тома, посвященного памяти выдающегося датского археолога Клауса Рандсборга (1944 – 2016), где она будет опубликована на английском языке.

Известнейший российский археолог Лев Клейн написал две новые книги. Как не потерять вдохновение в работе над книгой? Когда случилось ограбление века? И что читать, если хочешь разбираться в археологии? Лев Самуилович отвечает на вопросы корреспондента АНТРОПОГЕНЕЗ.РУ

Публикуем комментарий проф. Л.С.Клейна на докторскую диссертацию И.П. Лобанковой «Пассионарность в динамике культуры: Философско-методологическая реконструкция культуры протогорода Аркаим».

Российские генетики исследовали генофонд народов Передней Азии и нашли интересную закономерность: наиболее генетически контрастны народы, живущие в горах и на равнине. Оказалось, что большинство армянских диаспор сохраняет генофонд исходной популяции на Армянском нагорье. По данным полного секвенирования 11 Y-хромосом авторы построили филогенетическое дерево гаплогруппы R1b и обнаружили на этом дереве помимо известной западноевропейской новую восточноевропейскую ветвь. Именно на ней разместились варианты Y-хромосом степных кочевников ямной культуры бронзового века. А значит, не они принести эту мужскую линию в Западную Европу.

В издательстве ЕВРАЗИЯ в Санкт-Петербурге вышла научно-популярная книга проф. Льва Самуиловича Клейна "Первый век: сокровища сарматских курганов". Она посвящена двум самым выдающимся памятникам сарматской эпохи нашей страны — Новочеркасскому кладу (курган Хохлач) и Садовому кургану.

Исследуя останки из захоронений степных кочевников железного века – скифов – методами краниометрии (измерение параметров черепов) и методами анализа древней ДНК, антропологи и генетики пришли к сопоставимым результатам. Те и другие специалисты обнаруживают близость кочевников культуры скифов к культурам кочевников бронзового века Восточной Европы. Антропологическими и генетическими методами у носителей скифской культуры выявляется также центральноазиатский (антропологи) либо восточноазиатско-сибирский (генетики) вклад. Что касается прародины скифов – европейские или азиатские степи – то по этому вопросу специалисты пока не пришли к единому мнению.

Представляем сводку археологических культур, представленных на страницах Словарика. Пока - список по алфавиту.

Публикуем статью Сергея Козлова с результатами анализа генофондов некоторых северных народов в свете данных из монографии В.В.Напольских "Очерки по этнической истории".

Анализ митохондриальной ДНК представителей трипольской культуры Украины показал ее генетическое происхождение по материнским линиям от неолитических земледельцев Анатолии с небольшой примесью охотников-собирателей верхнего палеолита. Популяция трипольской культуры из пещеры Вертеба генетически сходна с другими популяциями европейских земледельцев, но более всего – с популяциями культуры воронковидных кубков.

Анализ древней ДНК мезолита и неолита Балтики и Украины не выявил следов миграции земледельцев Анатолии, аналогичный найденным в неолите Центральной Европы. Авторы работы предполагают генетическую преемственность от мезолита к неолиту в обоих регионах. Они также нашли признаки внешнего влияния на генофонд позднего неолита, наиболее вероятно, это вклад миграции из причерноморских степей или из Северной Евразии. Определенно, неолит как в регионе Балтики, так и на Днепровских порогах (Украина) развивался иными темпами, чем в Центральной и Западной Европе, и не сопровождался такими масштабными генетическими изменениями.

Рассказ о генетико-антропологической экспедиции Медико-генетического научного центра и Института общей генетики РАН, проведенной в конце 2016 года в Тверскую область для исследования генофонда и создания антропологического портрета тверских карел и тверских русских.

Изучив митохондриальную ДНК из погребений энеолита и бронзового века в курганах Северного Причерноморья, генетики сделали вывод о генетической связи популяций степных культур с европейскими мезолитическими охотниками-собирателями.

9 января исполнился год со дня скоропостижной смерти смерти археолога и этнографа Владимира Александровича Кореняко, ведущего научного сотрудника Государственного музея искусства народов Востока, одного из авторов нашего сайта. С разрешения издательства перепечатываем его статью об этнонационализме, которая год назад была опубликована в журнале "Историческая экспертиза" (издательство "Нестор-история").

1 февраля на Биологическом факультете МГУ прошло Торжественное заседание, посвященное 125-летию со дня рождения Александра Сергеевича Серебровского, русского и советского генетика, члена-корр. АН СССР, академика ВАСХНИЛ, основателя кафедры генетики в Московском университете.

В совместной работе популяционных генетиков и генетических генеалогов удалось построить филогенетическое дерево гаплогруппы Q3, картографировать распределение ее ветвей, предположить место ее прародины и модель эволюции, начиная с верхнего палеолита. Авторы проследили путь ветвей гаплогруппы Q3 от Западной и Южной Азии до Европы и конкретно до популяции евреев ашкенази. Они считают, что этот удачный опыт послужит основой для дальнейшего сотрудничества академической и гражданской науки.

В конце ноября прошлого года в Москве прошла Всероссийская научная конференция «Пути эволюционной географии», посвященная памяти профессора Андрея Алексеевича Величко, создателя научной школы эволюционной географии и палеоклиматологии. Конференция носила междисциплинарный характер, многие доклады были посвящены исследованию географических факторов расселения человека по планете, его адаптации к различным природным условиям, влиянию этих условий на характер поселений и пути миграции древнего человека. Представляем краткий обзор некоторых из этих междисциплинарных докладов.

Публикуем статью Сергея Козлова о структуре генофонда Русского Севера, написанную по результатам анализа полногеномных аутосомных данных, собранных по научным и коммерческим выборкам.

Обзор истории заселения всего мира по данным последних исследований современной и древней ДНК от одного из самых известных коллективов палеогенетиков под руководством Эске Виллерслева. Представлена картина миграций в глобальном масштабе, пути освоения континентов и схемы генетических потоков между человеком современного типа и древними видами человека.

Изучение Y-хромосомных портретов крупнейшей родоплеменной группы казахов в сопоставлении с данными традиционной генеалогии позволяет выдвинуть гипотезу, что их генофонд восходит к наследию народов индоиранской языковой семьи с последующим генетическим вкладом тюркоязычных и монголоязычных народов. Вероятно, основным родоначальником большинства современных аргынов был золотоордынский эмир Караходжа (XIV в.) или его ближайшие предки.

Путем анализа Y-хромосомных и аутосомных данных современного населения Юго-Западной Азии генетики проследили пути, по которым шло заселение этой территории после окончания Последней ледниковой эпохи. Они выделили три климатических убежища (рефугиума), которые стали источником миграций в регионе, и определили время расхождения ветвей Y-хромосомы в популяциях. Полученные результаты авторы обсуждают в связи с археологическими данными и работами по древней ДНК.

Генетики секвенировали четыре генома Yersinia pestis эпохи бронзового века. Их сравнение с другими древними и современными геномами этой бактерии привело к гипотезе, что чума в Европе появилась со степной миграцией ямной культуры, а затем вернулась обратно в Центральную Азию.

Исследование показало, что подавляющее большинство американских антропологов не считают расы биологической реальностью, не видят в расовой классификации генетической основы и не считают, что расу нужно учитывать при диагностике и лечении заболеваний. Сравнение показало, что антропологов, не признающих расы, в 2013 году стало радикально больше, чем 40 лет назад. Cтатья с результатами этого исследования опубликована в American Journal of Physical Anthropology.

Отзыв проф. Л.С.Клейна о книге Д.В.Панченко «Гомер, „Илиада”, Троя», вышедшей в издательстве «Европейский Дом».

В конце уходящего 2016 года попробуем подвести его итоги – вспомнить самые интересные достижения на перекрестке наук, изучающих историю народонаселения – археологии, антропологии, генетики, палеогеографии, лингвистики и др. Конечно, наш взгляд субъективен, поскольку мы смотрим через окно сайта «Генофонд.рф», ориентируясь на опубликованные на нем материалы. По той же причине в научных итогах мы вынужденно делаем крен в генетику. Будем рады если эта картина станет полнее с помощью комментариев от наших читателей.

Коллектив генетиков и историков изучил генофонды пяти родовых объединений (кланов) северо-восточных башкир. Преобладание в их Y-хромосомных «генетических портретах» одного варианта гаплогрупп указывает на единый генетический источник их происхождения – генофонд прото-клана. Выдвинута гипотеза, что формирование генофонда северо-восточных башкир связано с трансуральским путем миграций из Западной Сибири в Приуралье, хорошо известном кочевникам в эпоху раннего железного века и средневековья.

Перепечатываем статью О.П.Балановского, опубликованную татарским интернет-изданием "Бизнес-онлайн" - ответ критикам исследования генофондов татар.

Изучение Y-хромосомных генофондов сибирских татар выявило генетическое своеобразие каждого из пяти субэтносов. По степени различий между пятью популяциями сибирские татары лидируют среди изученных коллективом народов Сибири и Центральной Азии. Результаты позволяют говорить о разных путях происхождения генофондов сибирских татар (по данным об отцовских линиях): в каждом субэтносе проявляется свой субстрат (вклад древнего населения) и свой суперстрат (влияние последующих миграций).

Дискуссия, вызванная статьей о генофонде татар в "Вестнике МГУ", вылилась на страницы интернет-издания "Бизнес-онлайн". Публикуем письмо, отправленное д.б.н., профессором РАН О.П. Балановским 17 декабря 2016 года одному из участников этой дискуссии, д.и.н., специалисту по этногенезу татарского народа И.Л.Измайлову. Письмо, к сожалению, осталось без ответа.

Исследование Y-хромосомы туркменской популяции в Каракалпакстане (на территории Узбекистана) выявило сильное доминирование гаплогруппыQ, что, вероятно, объясняется их преобладающей принадлежностью к одному роду (йомуд). По генетическим расстояниям туркмены Каракалпакстана оказались близки к географически далеким от них туркменам Ирана и Афганистана и далеки от своих географических соседей – узбеков и каракалпаков.

Генофонды популяций с этнонимом «татары» трех регионов Евразии - крымские, поволжские и сибирские – исследованы путем анализа Y-хромосомы. Этнотерриториальные группы татар оказались генетически очень разнообразны. В генофонде поволжских татар преобладают генетические варианты, характерные для Приуралья и Северной Европы; в генофонде крымских татар преобладает вклад переднеазиатского и средиземноморского населения; популяции сибирских татар наиболее разнообразны: одни включают значительный сибирский генетический компонент, в других преобладают генетические линии из юго-западных регионов Евразии.

Популяционно-генетическую историю друзов британский генетик Эран Элхаик исследует методом GPS (geographic population structure). Критика специалистов в адрес предыдущих работ с использованием данного метода, вызывает вопросы и к данной работе.

Опубликовано на сайте Антропогенез.ру

В пределах 265 языковых семей исследователи показали корреляцию между лексикой разных языков и географическим положением. На примере 11 популяций из Африки, Азии и Австралии выявили корреляцию лексических расстояний между популяциями с фенотипическими расстояниями, самую высокую – по строению лицевой части черепа. Делается вывод о том, что лингвистические показатели можно использовать для реконструкции недавней истории популяций, но не глубокой истории.

Представляяем обзор некоторых докладов на прошедшей в Москве конференции «Эволюционный континуум рода Homo», посвященной 125-летию со дня рождения выдающегося русского антрополога Виктора Валериановича Бунака (1891–1979), иными словами, на Бунаковских чтениях.

Из-за чего случился бронзовый коллапс, как исчезла знаменитая майкопская культура, в чём заблуждаются сторонники «новой хронологии» и какие байки живут среди археологов, порталу АНТРОПОГЕНЕЗ.РУ рассказал Александр Скаков - кандидат исторических наук, научный сотрудник Отдела бронзового века Института археологии РАН.

В Москве завершила свою работу международная антропологическая конференция, посвященная 125-летию выдающегося русского антрополога Виктора Валериановича Бунака. Приводим краткий обзор ее итогов, опубликованный на сайте Центра палеоэтнологических исследований.

К сожалению, эхо от казанского интервью академика Валерия Александровича Тишкова (директора Института этнологии и антропологии РАН) не затихло, а рождает все новые недоразумения, которые отчасти уже объяснены на нашем сайте. Чтобы приостановить снежный ком, нам все же придется дать разъяснения неточностей, его породивших.

Специалист по этногенезу тюркских народов Жаксылык Сабитов комментирует миф о финно-угорском происхождении татар, который без всяких на то оснований приписывается генетикам.

О.П.Балановский о том, как проходило обсуждение доклада А.В.Дыбо «Происхождение и родственные связи языков народов России» на Президиуме РАН.

Публикуем изложение доклада чл-корр. РАН Анны Владимировны Дыбо (Институт языкознания РАН), размещенное на сайте РАН.

Полное секвенирование геномов 83 австралийских аборигенов и 25 жителей Папуа Новая Гвинея позволило исследователям реконструировать историю заселения этой части света в пространстве и во времени. Они подтвердили, что предки австралийских аборигенов и папуасов Новой Гвинеи очень рано отделились от предков материковой Евразии. На ключевой вопрос о том, сколько раз человечество выходило из Африки – один или два, авторы отвечают с осторожностью. Большая часть их аргументов склоняет чашу весов к модели одного выхода, однако тот вариант, что их могло быть два, исследователи не отвергают.

Прочитав с высокой степенью надежности 379 геномов из 125 популяций со всего мира, исследователи уточнили картину современного генетического разнообразия и пути древних миграций, которые к нему привели. В частности, в геномах папуасов Новой Гвинеи они нашли небольшой вклад ранней миграционной волны из Африки, которая не оставила следов в геномах материковой Евразии.

Полное секвенирование 300 геномов из 142 популяций со всего мира дало возможность исследователям добавить важные фрагменты в мозаику геномного разнообразия населения планеты. Они пересчитали вклад неандертальцев и денисовцев в современный геном в глобальном масштабе, вычислили, как давно разошлись между собой разные народы, оценили степень гетерозиготности в разных регионах. Наконец, авторы уточнили источник генофонда жителей Австралии и Новой Гвинеи, показав, что они происходят от тех же популяций, что и жители остальной Евразии.

Приводим экспертное мнение Жаксылыка Сабитова (Евразийский Национальный Университет, Астана), специалиста по истории Золотой орды и этногенезу тюркских народов, по недавно опубликованной в журнале PLоS ONE статье .

Коллектив генетиков и биоинформатиков опубликовал обзор истории изучения древней ДНК, основных трудностей в ее изучении и методов их преодоления. Авторы представили новейшие знания о путях миграций и распространения населения, полученные путем анализа древних геномов, и показали, какую революционную роль анализ палеоДНК сыграл в популяционной и эволюционной генетике, археологии, палеоэпидемиологии и многих других науках.

Проект по секвенированию более 60 тысяч экзомов (часть генома, кодирующая белки) в популяциях на разных континентах выявил гены, устойчивые к мутированию, показал, сколько носимых нами мутаций полностью блокируют синтез белка, а также значительно приблизил специалистов к пониманию природы редких заболеваний.

Российские генетики определили полную последовательность шести митохондриальных геномов древних людей, обитавших на территории Северного Кавказа на рубеже неолита и бронзы.

Сравнив фенотипические расстояния между 10 популяциями по показателям формы черепа и генетические расстояния по 3 345 SNP, исследователи нашли корреляции между ними. Они утверждают, что форма черепа в целом и форма височных костей может быть использована для реконструкции истории человеческих популяций.

Изучен генофонд популяции польско-литовских татар (липок), проживающих в Белоруссии. В их генофонде примерно две трети составляет западноевразийский компонент и одну треть – восточноевразийский. Очевидно, последний отражает влияние дальних миграций – степных кочевников Золотой Орды, поселившихся в Центральной и Восточной Европе.

Лингвисты из Кембриджского и Оксфордского университетов, разработали технологию, которая, как они утверждают, позволяет реконструировать звуки праиндоевропейского языка. Сообщение об этом опубликовано на сайте Кембриджского университета http://www.cam.ac.uk/research/features/time-travelling-to-the-mother-tongue.

Перепечатываем статью Павла Флегонтова и Алексея Касьяна, опубликованную в газете "Троицкий вариант", с опровержением гипотезы английского генетика Эрана Элхаика о хазарском происхождении евреев ашкеназов и славянской природе языка идиш. Эта популярная статья вышла параллельно с научной статьей с участием этих же авторов в журнале Genome Biology and Evolution.

15 июля в Еженедельной газете научного сообщества "Поиск" опубликовано интервью с О.П. Балановским. Подробности по ссылке:

Турсервис Momondo сделал генетические тесты и записал реакцию на их результаты. Видео получилось простым и понятным. А что думает об этом популяционная генетика?

В только что опубликованной статье была подробно изучена история распространения одной из самых широко встречающихся в Евразии Y-хромосомных гаплогрупп – N. По данным полного секвенирования Y-хромосомы было построено филогенетическое дерево и описано подразделение гаплогруппы на ветви и субветви. Оказалось, что большинство из них имеют точную географическую но не лингвистическую привязку (встречаются в популяциях различных языковых семей).

Новое исследование генетических корней евреев ашкеназов подтвердило смешанное европейско-ближневосточное происхождение популяции. В составе европейского предкового компонента наиболее существенный генетический поток ашкеназы получили из Южной Европы.

Опубликована единственная на настоящий момент работа, посвященная исследованию генофонда верхнедонских казаков. Для изучения генофонда казаков использован новый инструмент - программа Haplomatch, позволяющая производить сравнение целых массивов гаплотипов. Удалось проследить, что формирование генофонда казаков верхнего Дона шло преимущественно за счет мигрантов из восточно-славянских популяций (в частности с южно-, центрально - русских и украинцев). Также обнаружено небольшое генетическое влияние ногайцев, вероятно вызванное их вхождением в Войско Донское в составе «татарской прослойки». Сходства с народами Кавказа у донских казаков не обнаружено.


Публикуем перевод статьи Душана Борича и Эмануэлы Кристиани, в которой рассматриваются социальные связи между группами собирателей палеолита и мезолита в Южной Европе (на Балканах и в Италии). Социальные связи прослеживаются в том числе путем исследования и сопоставления технологий изготовления орудий и украшений.

Используя традиционные подходы и свой собственный новый метод, специалисты изучили происхождение коренных народов Сибири. Для популяций Южной Сибири, они реконструировали последовательность генетических потоков, которые смешивались в генофонде.

Анализ древней ДНК с Ближнего Востока показал, что большой вклад в генофонд первых ближневосточных земледельцев внесла древняя линия базальных евразийцев; что в пределах Ближнего Востока популяции земледельцев генетически различались по регионам, и между охотниками-собирателями и первыми земледельцами в каждом регионе имелась генетическая преемственность.

Представляем обобщающую статью по культурам верхнего палеолита, которая может служить пояснением для соответствующих статей в Словарике, посвященных отдельным культурам верхнего палеолита.

Форум «Ученые против мифов», организованный порталом «Антропогенез.ру», прошел в Москве 5 июня. Организаторы обещают скоро выложить записи докладов. Пока же представляем основные тезисы, прозвучавшие в выступлениях участников форума.

Анализ древней и современной ДНК собак, включая полностью секвенированный древний геном неолитической собаки из Ирландии и 605 современных геномов, привел исследователей к гипотезе, что человек независимо одомашнил волка в Восточной Азии и в Европе. Затем палеолитическая европейская популяция собак была частично замещена восточноазиатскими собаками.

Митохондриальная ДНК человека возрастом 35 тыс. лет назад из пещеры в Румынии оказалась принадлежащей к африканской гаплогруппе U6. Из этого исследователи сделали вывод о евразийском происхождении этой гаплогруппы и о том, что она была принесена в Северную Африку путем верхнепалеолитической обратной миграции.

Археологи провели исследование загадочных конструкций в форме кольца из обломков сталагмитов в пещере Брюникель на юго-западе Франции. Особенности конструкций, следы огня на них и соседство с костями говори т об их рукотворном происхождении. Датировка - 176.5 тысяч лет назад – указала на ранних неандертальцев.

Cпециалисты нашли шесть генов, вариации в которых влияют на черты лица человека. Все они экспрессируются при эмбриональной закладке лицевой части черепа, влияя на дифференцировку клеток костной и хрящевой ткани. Больше всего генетические вариации связаны с параметрами носа.

С разрешения автора перепечатываем статью доктора истор. наук Виктора Александровича Шнирельмана "Междисциплинарный подход и этногенез", опубликованную в сборнике "Феномен междисциплинарности в отечественной этнологи" под ред Г. А. Комаровой, М.: ИЭА РАН, 2016. С. 258-284.

Исследование показало, что популяция Бене-Исраэль, живущая в Индии, имеет смешанное еврейско-индийское происхождение. Причем вклад евреев передался в основном по мужским линиям наследования (по Y-хромосоме), а вклад индийцев – по женским (по мтДНК). Время же возникновения популяции оказалось не столь давним, как в легендах.

Пещера Шове известна во всем мире наскальными рисунками эпохи палеолита. Древние художники использовали ее для своего творчества в два этапа с перерывом. Причем один из этих этапов перекрывался по времени с периодом обитания здесь пещерных медведей. Авторы нового исследования реконструировали историю обитания пещеры, используя многочисленные датировки и моделирование.

История генофонда Европы до неолитизации очень мало изучена. Новое исследование под руководством трех лидеров в области древней ДНК приоткрывает дверь в события более далекого прошлого. Авторы проанализировали 51 образец древней ДНК и частично реконструировали картину движения популяций до и после Последнего ледникового максимума. Они попытались связать обнаруженные ими генетические кластеры, объединяющие древних индивидов в пространстве и во времени, с определенными археологическими культурами.

Новый метод молекулярно-генетической датировки, предложенный в статье команды Дэвида Райха, основан на сравнении древних и современных геномов по длине неандертальских фрагментов ДНК. В отличие от радиоуглеродной датировки, этот метод точнее работает на более старых образцах. С его помощью авторы также вычислили длину поколения (26-30 лет), предположив, что она существенно не менялась за 45 тысячелетий.

По рекордному на сегодняшний день количеству полностью секвенированных Y-хромосом (1244 из базы проекта «1000 геномов») исследователи построили новое разветвленное Y-хромосомное дерево и попытались связать экспансию отдельных гаплогрупп с историческими сведениями и археологическими данными.

Палитра геномных исследований в России разнообразна. Создаются генетические биобанки, исследуется генетическое разнообразие популяций, в том числе генетические варианты, связанные с заболеваниями в разных популяциях; российские специалисты вовлечены в полногеномные исследования, и на карте мира постепенно появляются секвенированные геномы из России.

Исследователи секвенировали геномы из Меланезии и нашли у них наибольшую долю включений ДНК древних видов человека, причем как неандертальского, так и денисовского происхождения. Новые данные позволили нарисовать уточненную картину генетических потоков между разными видами Homo.

С разрешения автора публикуем тезисы его доклада на предстоящей конференции в Томске.

Представляем перевод статьи североирландского и американского археолога, специалиста по индоеропейской проблематике, профессора Джеймса Патрика Мэллори. Эта статья представляет собою обобщающий комментарий к некоторым докладам на семинаре «Прародина индоевропейцев и миграции: лингвистика, археология и ДНК» (Москва, 12 сентября 2012 года).

Исследователи из Стэнфордского университета, проанализировав Y-хромосому неандертальцев, убедились в том, что в Y-хромосоме современного человека нет неандертальских фрагментов ДНК, в отличие от остальной части генома. Этому факту они постарались дать объяснение. Скорее всего, дело в антигенах гистосовместимости, которые препятствовали рождению мальчиков с неандертальскими генами в Y-хромосоме.

Исследовав 92 образца древней мтДНК коренных американцев, генетики реконструировали основные этапы заселения Америки, уточнив пути основных миграций и их время. Они также пришли к выводу о драматическом влиянии европейской колонизации на генетическое разнообразие коренного населения Америки.

Публикуем перевод критической статьи известного болгарского археолога Лолиты Николовой. Ее критика направлена на авторов одной из самой яркой статьи прошлого года «Massive migration from the steppes was a source for Indo-European Languages in Europe» (Haak et al., 2015), в которой авторы представляют свою гипотезу распространения индоевропейских языков в Европе.

Публикуем статью украинского археолога, доктора ист. наук, проф. Леонида Львовича Зализняка, специально переведенную им на русский язык для нашего сайта. Статья представляет собой критический анализ взглядов на происхождение индоевропейцев с позиций археологии и других наук.

Перепечатываем статью швейцарского лингвиста Патрика Серио, перевод которой был опубликован в журнале «Политическая лингвистика». В статье анализируется явление «Новой парадигмы» в области лингвистики в странах Восточной Европы. С точки зрения автора, это явление подходит под определение ресентимента.

Человек (Homo sapiens) – единственное в природе существо, которое может переносить из сознания на внешние носители фигуративные образы. В эволюции нет ничего, что бы предшествовало этой способности. Таким же уникальным свойством является способность к членораздельной речи, к языку. Звуковые сигналы в мире других живых существ заданы генетически. Возникает предположение, что эти две способности связаны между собой больше, чем нам кажется.

Генетический анализ популяции кетов – коренного народа Сибири, в сравнении с окружающим народами в бассейне Енисея выявил их наиболее тесную связь с карасукской культурой бронзового века Южной Сибири - именно в этом регионе находится гипотетическая прародина енисейской семьи языков. Более глубокие корни кетов уходят к ветви древних северных евразийцев. По опубликованным ранее и по новым данным, 5000-6000 лет назад генетический поток протянулся от сибирских популяций до культуры саккак (палеоэскимосов американской Арктики), и от саккак к носителям языков на-дене. Примечательно, что данная миграция согласуется с гипотезой о родстве енисейских языков и языков на-дене.

История взаимоотношений человека современного вида и неандертальцев оказалась непростой и долгой. Не только неандертальцы оставили след в нашем геноме. Обнаружен генетический поток и от Homo sapiens к предкам алтайских неандертальцев. Он указывает на раннюю - около 100 тысяч лет назад - метисацию, что происходила еще до основной волны выхода наших предков из Африки.

Статья является реакцией на публикацию коллектива американских авторов, отрицающих существование рас у человека и, более того, призывающих отменить и запретить использование самого термина «раса». Авторы обнаруживают полное незнание предмета обсуждения и научной литературы по проблеме расы. «Антирасовая кампания», уже давно развязанная в США и перекинувщаяся в научные центры Западной Европы, отнюдь не служит делу борьбы с расизмом, а наоборот, способствует появлению разного рода действительно расистских публикации, в том числе, в самих США. А методы проведения этой кампании напоминают времена лысенковщины в СССР.

Публикуем статью генетика д.б.н. Е.В. Балановской (вернее, раздел в сборнике «Проблема расы в российской физической антропологии» [М., Институт этнологии и антропологии РАН, 2002]). Сегодня эта статья, к сожалению, не менее актуальна, чем пятнадцать лет назад: недавно Science опубликовал статью с предложением отказаться от понятия «раса» в генетических исследованиях. И это при том, что именно генетические исследования доказывают реальность существования рас.

Авторы статьи в Science утверждают, что в современной генетике понятие «раса» - бесполезный инструмент при характеристике генетического разнообразия человечества. Учитывая проблемы, связанные с неправильным употреблением термина, они предлагают вообще от него отказаться. Правда, рассуждения авторов касаются только генетики, они не рассматривают понятие "раса" в рамках антропологии.

Генетики исследовали популяцию уйгуров, по одной из версий являющихся генетическими потомками тохаров. Через ареал уйгуров проходил Великий Шелковый путь, соединявший Восточную Азию с Центральной Азией и Европой. Результаты, полученные по STR маркерам Y-хромосомы, подтверждают гипотезу, что в формировании современного генофонда уйгуров сыграли почти равную роль как европейские так и восточноазиатские популяции, но все же с преобладанием вклада генофондов Западной Евразии.

Секвенирование 55 древних митохондриальных геномов (возраст – от 35 до 7 тысяч лет), выявило в них варианты, которые не встречены в современном населении Европы. Описав демографические изменения в их связи с изменениями климата, коллектив Йоханеса Краузе (Йена) пришел к выводу, что около 14,5 тысяч лет назад в Европе радикально изменился генофонд охотников-собирателей.

Евразийский вклад в генофонд африканских популяций существует, но не столь велик – он обнаруживается не на всем континенте, а в основном в Восточной Африке. Важно, что ошибка признана авторами статьи публично и бесконфликтно - это – признак «здоровья» генетического консорциума.

Публикуем статью проф. Л.С.Клейна (вышедшую в журнале "Археологические Вести", 21, 2015) о том, как д.х.н. А.А.Клесов, занявшись темой происхождения славян, связывает ее с вопросом о «норманнской теории», хотя это совсем другая тема - происхождения государственности у восточных славян.

Путем секвенирования геномов из семи популяций исследователи подтвердили картину расселения человека по континентам после выхода из Африки. Серия миграций сопровождалась снижением генетического разнообразия. По этой же причине с увеличением расстояния от Африки возрастает мутационный груз в популяциях.

Две статьи с данными по секвенированным древним геномам дополнили представления о том, какую роль играли исторические миграции – римского времени и англосаксонская – в формировании современного генофонда Великобритании. Так, уточненный генетический вклад англосаксонских переселенцев составляет около 40% в восточной Англии и 30% - в Уэльсе и Шотландии.

Четыре секвенированных генома древних жителей Ирландии (один эпохи неолита, три – бронзового века) указывают, что генофонд Британских островов, как и остальной Европы, сформировался при смешении западно-европейских охотников-собирателей с неолитическими земледельцами, прибывшими с Ближнего Востока, и с более поздней миграцией, берущей начало из степей Евразии.

11-13 октября в Йене, Германия в Институте наук об истории человека общества Макса Планка (Max Planck Institute for the Science of Human History) прошла первая междисциплинарная конференция, посвященная недавним генетическим открытиям о миграциях индоевропейцев. Генетики, археологи и лингвисты собрались вместе, чтобы обсудить, как полученные ими последние данные интегрируются в индоевропейскую проблему. Приводим обзор основных идей участников конференции, которые они изложили в своих выступлениях.

Публикуем рецензию д.и.н. профессора Ф.Х. Гутнова на брошюру г-на Тахира Моллаева (работника Национального парка «Приэльбрусье», бывшего заочника-филолога КБГУ), «Новый взгляд на историю осетинского народа». Редакция особо отмечает, что пантюркистская тенденция никогда в нашей науке не имела ни авторитета, ни поддержки..

Якутские лошади – самые северные на планете и самые морозоустойчивые. Прочитав два древних и девять современных геномов и использовав базу данных по другим геномам, команда российских и зарубежных исследователей нашла ответы на два вопроса. Первый вопрос - от каких древних популяций произошли современные якутские лошади. А второй – как им удалось приспособиться к экстремальным условиям якутского климата за такое короткое время.

Почти рождественская история с пропавшим листком, поиском автора и ответами проф. Л.С.Клейна на вопросы антинорманиста.

Провожая уходящий год, мы решили подвести итоги и выделить наиболее интересные, на наш взгляд, междисциплинарные исследования в области истории популяций, формирования генетического ландшафта мира и этногенеза, которые были опубликованы в 2015 году. Почти все они нашли свое отражение в материалах нашего сайта. Основные открытия года можно сгруппировать в несколько блоков.

Генетики исследовали варианты Y-хромосомы у 657 австралийских аборигенов. Среди них оказалось 56% носителей пришлых евразийских гаплогрупп и только 44% носителей коренных гаплогрупп. Авторы подтвердили гипотезу раннего (около 50 тыс. лет назад) заселения Австралии и длительной изоляции Австралии и Новой Гвинеи. Не найдено доказательств миграций в Австралию из Индии в голоцене. А вот европейская колонизация в конце XVIII века драматически снизила разнообразие коренных австралийских гаплогрупп.

Продолжаем публиковать фрагмент из книги О.П.Балановского "Генофонд Европы", посвященный анализу полногеномных маркеров ДНК - самых современных и наиболее информативных для анализа генофонда. В этой части описан метод анализа предковых компонентов и его отображение на геногеографических картах народов Европы

Следующий фрагмент книги О.П.Балановского "Генофонд Европы" посвящен полногеномным и широкогеномным маркерам ДНК. Это самые современные и наиболее информативные методы анализа генофонда. В первой части главы показано, как выявляемая с их помощью генетическая карта Европы соотносится с географической картой.

Продолжаем публиковать фрагмент из книги О.П.Балановского «Генофонд Европы», посвященный митохондриальной ДНК. В нем разбирается географическая и лингвистическая структурированность генофонда Европы, а также гаплотипическое разнообразие по мтДНК и эколого-генетический мониторинг.

Доклад доктора биол. наук Л.А.Животовского об изданной им книге «Неизвестный Лысенко» собрал аншлаг в Институте океанологии РАН. Собственно, не сам доклад, а последующее за ним обсуждение этой попытки реабилитации самой одиозной фигуры советской биологии. Свое мнение высказали и специалисты ненавидимой им генетики, и те, для которых драматические события, связанные с «народным академиком» прошлись по судьбам их семей.

В публикуемом фрагменте из книги О.П.Балановского «Генофонд Европы» речь идет об одной из трех систем для оценки геномного разнообразия – митохондриальной ДНК (мтДНК). Дается обзор изменчивости генофонда Европы по мтДНК и рассматриваются генетические взаимоотношения популяций в этом зеркале.

В статье обсуждается этимология названия города Суздаль, а также предлагается и обосновывается гипотеза происхождения ойконима Суздаль от реконструируемого гидронима Суздаль (Суздаля).

В новой статье команды Сванте Паабо представлены антропологические и генетические данные по двум образцам – двум зубам из Денисовой пещеры. Поскольку генетически подтвердилась их принадлежность к денисовскому человеку, а не к неандертальцам, число проанализированных геномов денисовцев теперь увеличилось до трех.

В докладе доктора филолог. наук О.А.Мудрака «Язык и тексты восточно-европейской руники» была представлена расшифровка и перевод рунических надписей памятников, найденных на территории Восточной Европы – от Днепра и Кавказа до Поволжья. Прочтение этих надписей привело к неожиданным заключениям относительно языка бытового и официального письма живших на этой территории народов. Почти все они оказались написаны на осетинском языке и очень немногие - на чечено-ингушском.

Масштабный научный проект по изучению генофонда (экзомов) коренного населения народов Урало-Поволжья, в том числе генофонда татар, поддержал экс-президент Минтимер Шаймиев. Проект вызвал шумиху среди татарских националистов и тех, кто приписывает ученым националистически ориентированные цели.

Последняя часть главы по древней ДНК из книги О.П.Балановского "Генофонд Европы" посвящена Европе бронзового века. Анализируя палеоДНК, генетики подтверждают представления археологов, что бронзовый век был временем активных миграций и радикальных изменений образа жизни. Все большее количество древних геномов позволяет реконструировать направления миграций и связать генетические потоки с конкретными археологическими культурами.

Этот фрагмент из главы о древней ДНК книги О.П.Балановского "Генофонд Европы" рассказывает о том, как с помощью изучения палеоДНК можно реконструировать очень важные процессы неолитизации Европы. В том числе, выяснить, какие древние популяции внесли вклад в формирование генофонда европейцев.

В следующем разделе главы о древней ДНК из книги О.П.Балановского "Генофонд Европы" мы узнаем о генетических исследованиях находок времен верхнего палеолита и мезолита на территории Евразии.

Очередной фрагмент из книги О.П.Балановского "Генофонд Европы" посвящен анализу древней ДНК. Охарактеризованы проблемы и перспективы направления, сложности лабораторной работы и наиболее успешные исследовательские коллективы. Обзор конкретных исследований начинается со среднего палеолита - с результатов анализа ДНК неандертальцев и денисовцев.

Секвенировав три древних генома (верхний палеолит и мезолит) из Грузии и Швейцарии, генетики предполагают, что популяция кавказских охотников-собирателей могла быть четвертым источником европейского генофонда. А ее генетический вклад был передан в Европу, Южную и Центральную Азию через миграции степной ямной культуры.

Публикуем отрывок из готовящейся к изданию книги проф. Л.С. Клейна "Хохлач и Садовый". В этом фрагменте разбирается вопрос об этнической принадлежности тех, кто оставил донские курганы. Исследователи высказывают разные предположения о том, кому принадлежали курганы: сарматам, аланам или аорсам. Автор останавливается и на том, кто такие аланы и почему разные народы стремятся приписать себе происхождение от них.

В этом разделе из книги О.П.Балановского "Генофонд Европы" описывается структура генофонда Европы в зависимости от двух факторов - географического положения и лингвистики. Европейские популяции объединяются в кластеры как по географическому, так и по лингвистическому принципу. Анализ этой структурированности дается на двух уровнях: межэтническом и внутриэтническом.

Публикуем очередной фрагмент из книги О.П.Балановского "Генофонд Европы" (выйдет в декабре 2015 г.). В нем представлен обобщенный анализ генофонда Европы по всем гаплогруппам на трех уровнях: региональном, этническом и субэтническом.

Публикуем вторую часть беседы с генетиком, специалистом по древней ДНК Вольфгангом Хааком (Max Planck Institute for the Science of Human History) на конференции в Санкт-Петербурге. Во второй части В.Хаак рассказывает Надежде Маркиной о роли, которая играет исследование древней ДНК в реконструкции истории популяций, и о важности мультидисциплинарного подхода.

Публикуем первую часть беседы с генетиком, специалистом по древней ДНК Вольфгангом Хааком (Max Planck Institute for the Science of Human History), которая состоялась в Санкт-Петербурге. В первой части Л.С.Клейн и В. Хаак говорят о том, как по изучению древней ДНК специалисты предположили вклад древнего населения степей в европейский генофонд и с какими культурами они его связывают.

В бронзовом веке чума была вполне обычным явлением, хотя в то время чумная бацилла еще не научилась передаваться с блохами и не могла вызывать самую опасную разновидность болезни – бубонную чуму. Время возникновения Yersinia pestis и ее этапы на пути превращения в возбудителя смертельной болезни – все это ученые выяснили, прочитав геномы бактерий из древних останков человека.

Публикуем следующий фрагмент из книги О.П.Балановского "Генофонд Европы" . В нем представлены карты всех гаплогрупп Y-хромосомы, по которым есть надежные данные об их распространении в Европе. Этот фрагмент можно рассматривать как первую версию Атласа Y-хромосомы в Европе.

Публикуем статью С.В.Кончи, посвященную описанию снега и прочих зимних атрибутов в общеиндоевропейском лексическом фонде. Многие специалисты трактуют «зимнию» лексику как указание на расположение прародины индоевропейцев.

Вышел новый номер журнала Stratum plus, посвященный раннеславянской археологии Подунавья «Славяне на Дунае. Обретение Родины» . Его редакторы реализовали грандиозный замысел – собрали в номере почти всех наиболее крупных специалистов в этой области, выступивших с обзорными статьями.

Последняя серия карт генетических расстояний (из книги О. Балановского «Генофонд Европы») от народов, ничем друг на друга не похожих – ни языком, ни географией. Но зато эти три генофонда окаймляют пространство народов, рассмотренных в пяти предыдущих сериях, и позволяют увидеть, насколько велики различия генофондов европейской окраины Евразии. Эти три этноса – албанцы, шведы, ногайцы - не только географически «расставлены» по трем «концам земли», но и генетически полярно различны, показывая масштаб разнообразия генофонда Европы.

В пятой серии карт (из книги О. Балановского «Генофонд Европы») мы видим степень близости к каждой из популяций Европы южных славян - македонцев, сербов, хорватов, боснийцев и герцеговинцев. Географически их объединяет принадлежность к Балканам, а генетическое своеобразие связывается с сохранением субстратного генофонда тех балканских племен и народов, которые стали говорить на славянских языках.

Публикуем четвертую серию карт генетических расстояний на основе гаплогрупп Y-хромосомы из книги О.П. Балановского «Генофонд Европы». Эти карты отражают генетический ландшафт северной окраины Балкан, где проживают разноязыкие народы, говорящие на языках трех лингвистических семей.

Эта серия карт очередного фрагмента из книги О.П. Балановского «Генофонд Европы» описывает разнообразие Y-хромосомного генофонда Волжско-Уральского региона. Рассмотрена только полоса соседствующих популяций - Башкортостана, Татарстана, Чувашии и Мордовии. Но несмотря на их относительно небольшой суммарный ареал, генофонды оказались своеобразны и даже загадочны.

Следующий фрагмент из книги О.П. Балановского «Генофонд Европы» описывает своеобразие генофондов западных и восточных славян. Карты генетических расстояний обобщают разнообразие гаплогрупп Y-хромосомы и позволяют самим убедиться, насколько каждая точка в ареале Европы генетически близка к средним параметрам каждого из народов западных и восточных славян: их генофонды оказались настолько близки, что им хочется дать имя "генофонд северных славян".

Публикуем фрагмент из книги О.П. Балановского "Генофонд Европы" (выйдет в декабре 2015 г.). Карты генетических расстояний позволят своими глазами увидеть, насколько генофонд отдельного народа похож на все остальные генофонды Европы. Представлены карты первой из шести серий - "Народы Северо-Восточной Европы": от карел и вепсов, от эстонцев и коми, от литовцев и латышей, от северных русских и финнов.

Экспертное мнение проф. Л.С.Клейна на статью С.А.Григорьева "Еще раз о концепции Т.В.Гамкрелидзе и В.В.Иванова и о критических этюдах в индоевропеистике".

Представлены итоги проекта «1000 геномов». Секвенированы геномы и экзомы для 2504 индивидов из 26 популяций пяти регионов. Описано свыше 88 млн генетических вариаций. Создана модель реконструкции демографической истории популяций и найдены новые мишени естественного отбора.

Замечания проф. Л.С.Клейна, высказанные с позиций археолога, относительно изложения материала по древним геномам в новой статье команды Райха. С точки зрения эксперта в статье недостаточно внимания уделено принадлежности изучаемых образцов конкретным археологическим культурам.

В дополненной статье команды Дэвида Райха про исследование естественного отбора по древней ДНК более чем вдвое увеличилось число проанализированных древних геномов. В результате авторы пришли к новым выводам относительно генетического родства популяций, носителей основных археологических культур от раннего неолита до поздней бронзы.

Публикуем раздел книги О.П. Балановского "Генофонд Европы" (выйдет из печати в декабре 2015 г.), посвященный чрезвычайно важному в изучении истории народов вопросу - датировках миграций и других исторических событий. Автор описывает способы, которым решают его популяционные генетики, генетические генеалоги, а также останавливается на подходах "ДНК-генеалогии" А.А. Клесова, разъясняя их ошибочность и лженаучность.

В заметке описывается проект Лаборатории востоковедения и сравнительно-исторического языкознания Школы актуальных гуманитарных исследований РАНХиГС, связанный с формализацией генетической классификации языков.

Захоронение предполагаемых останков цесаревича Алексея и великой княжны Марии Романовых - детей императора Николая II, отложено на неопределенное время. Поэтому предлагаем вновь открыть страницы непростой истории генетической идентификации костных останков из двух захоронений близ Екатеринбурга – именно эти генетические исследования убедили ученых в их принадлежности членам царской семьи. Это отражено в заключении межведомственной правительственной комиссии, но уголовное дело вновь открыто: предстоит повторная экспертиза. В ее преддверии итоги уже пройденного пути подвел директор Института общей генетики РАН член-корреспондент РАН Н.К. Янковский.

В статье дается краткая характеристика текущего состояния и актуальных проблем т. н. "ностратической" гипотезы, разработанной в 1960-е гг. В. М. Иллич-Свитычем и А. Б. Долгопольским и предполагающей дальнее генетическое родство между собой ряда крупных языковых семей Старого Света (как минимум - индоевропейской, уральской, алтайской, картвельской и дравидийской).

Впервые генетики секвенировали хорошо сохранившуюся в пещере древнюю ДНК с территории Африки, получив первый эталонный африканский геном. Сравнение этого генома с современными указал на масштаб евразийской обратной миграции в Африку, вклад которой составляет 4-7% в современных африканских геномах на всем континенте.

В Америке вышла книга британского философа Стивена Лича «Российские перспективы теоретической археологии. Жизнь и труд Льва С. Клейна». Клейна считают самым известным из современных российских археологов на Западе, его больше других переводили, но на деле знают о нем и его идеях очень мало.

На рабочем совещании по проекту "Российские геномы" присутствовали организаторы проекта и лидеры всех основных популяционно-генетических коллективов России. Предлагаем Вашему вниманию доклад О.П. Балановского, представленный на этой конференции. В нем, в частности, говорится, что планируемый в проекте анализ триад (отец, мать, ребенок) сокращает объем полезной геномной информации на одну треть, и поэтому вместо 1000 российских геномов фактически будет изучено 666 геномов.

О.П. Балановский отвечает А.А. Клесову на его рецензию статьи о генофонде балтов и славян. Тезисы А.А. Клесова о «подгонке генетических данных под лингвистику» и об отсутствии новизны оказываются взятыми с потолка. Примечательно, что критик выдает за выводы статьи то, что выводами совсем не является, и в то же время не замечает настоящих выводов. Очевидно, поверхностное знакомство со статьей, которую он берется рецензировать, рассчитано на таких же поверхностных читателей.

Древняя ДНК с Иберийского полуострова, показала, что генетически баски оказались потомками ранних европейских земледельцев и отчасти - местных охотников-собирателей. Представление об их длительной генетической изоляции подтвердилось.

Впервые генетикам удалось изучить древнюю митохондриальную ДНК Балканского полуострова – с территории Румынии. Это навело их на мысль о второй волне неолитической миграции в Центральную Европу через Балканы. Именно она внесла вклад в генофонд современных европейцев.

Йоганнес Мюллер – археолог, профессор Кильского университета (Германия), известный специалист по неолиту Европы, мегалитам и радиоугеродным датировкам. Публикуем его статью о проблемах воссоздания общественных идентичностей в археологии и генетике в переводе проф. Л.С.Клейна.

Профессор Гётеборгского университета Кристиан Кристансен дал интервью соредактору нашего сайта профессору Л. С. Клейну, В беседе специалистов подвергаются обсуждению некоторые заключения авторов статьи, вызывающие споры у археологов.

Эта наиболее полная работа по генофонду славянских и балтских народов подводит итоги многолетних исследований. Генетики и лингвисты проследили пути формирования генофонда всех групп славян и балтов одновременно по трем генетическим системам. Прослежено, какие местные популяции впитывал генофонд славян при их расселении по Европе: именно этот глубинный субстрат сформировал основные различия генофондов разных ветвей славян.

(краткий вариант)
Опубликована наиболее полная на сегодняшний день работа по изучению генофонда славян и балтов, в которой использован синтез генетики и лингвистики. При распространении по Европе славяне смешивались с местными популяциями, которые составили глубинный субстрат генофондов, отличающий разные ветви славян друг от друга.

Перевод статьи Кристиана Кристиансена, профессора университета Гётеборга в Швеции, ведущего специалиста по археологии бронзового века. В статье рассматриваются модели распространения индоевропейских языков в контексте социальных изменений, подтвержденных новыми археологическими данными.

Существуют различные точки зрения на прародину сино-кавказской языковой макросемьи (и включенных в нее дене-кавказских языков). Автор, развивая предложенную им несколько лет назад гипотезу локализации прародины дене-кавказской языковой общности в Восточной Евразии, предпринимает попытку показать, что и данные геногеографии приводят нас к такому же выводу.

В постсоветскую эпоху специалисты встретились с явлением, которое получило название «альтернативной истории». Что это за явление, чем оно вызвано, какими идеями оно питается и чему служит? Как специалистам следует на него реагировать? Об этом рассуждает доктор исторических наук В.А.Шнирельман.

Две статьи, вышедшие почти одновременно в Nature и Science, посвящены генетической реконструкции заселения Америки методами анализа полных геномов. Их выводы схожи. В статье команды Давида Райха (Nature), помимо основной миграции из Сибири, давшей начало всем коренным популяциям Америки, обнаружен – пока загадочный - «австрало-меланезийский след» у некоторых популяций южноамериканских индейцев. В статье команды Эске Виллерслева (Science) обнаружен тот же след, хотя его источник мог включать, кроме Австрало-Меланезии, еще и Восточную Азию.

Исследователи математически доказывают связь между лингвистическим и генетическим разнообразием в популяциях Европы. По их мнению, для изученных народов язык точнее, чем география, указывает на генетическое сходство популяций.

Группа исследователей из Калифорнии, применив передовые математические методы, получила для распада праиндоевропейского языка дату 6500–5500 лет назад, что соответствует гипотезе, согласно которой прародина индоевропейцев была в степи. Однако лексический материал, взятый ими для анализа, не выдерживает критики, поэтому достоверность результата в целом оказывается сомнительной.

В этой статье автор, профессор Л. С. Клейн, рассматривает ряд книг и статей по этногенезу, явно дилетантских, даже если их авторы и принадлежат к сословию ученых (обычно в науках, далеких от темы исследований). Украинские авторы упирают на украинское происхождение индоевропейцев, российские – на исключительную древность праславян и их тождественность с ариями.

Впервые по анализу древней ДНК удалось изучить, по каким генам и в каком направлении в популяциях Европы в последние 8 тысяч лет действовал естественный отбор. Под отбором находились аллели толерантности к лактозе, пигментации кожи и глаз, метаболизма, а также роста и веса.

Существует ряд методов обнаружения в геноме современного человека фрагментов ДНК, заимствованных из древних популяций. Среди них есть генетические варианты, имеющие приспособительное значение в изменившихся условиях внешней среды и оказавшиеся под положительным отбором.

В 2015 году вышла книга украинского профессора и членкора Украинской академии наук А. Г. Химченко с сенсационными выводами о прародине индоевропейцев. В рецензии на эту книгу профессор Л. С. Клейн оценивает ее как низкопробную халтуру, невысоко ставит и самого автора.

В геноме современного человека на территории Европы возрастом 37-42 тыс. лет найдено 6-9% неандертальской ДНК. Она была приобретена всего 4-6 поколений назад. Это означает, что метисация сапиенсов и неандертальцев случалась не только на Ближнем Востоке но и в Европе.

Критический анализ концепции происхождения индоевропейцев Т.В.Гамкрелидзе и В.В.Иванова предлагает историк Сергей Конча, научный сотрудник Киевского университета им. Шевченко.

Генетики секвенировали 102 древних генома и обнаружили динамичную картину перемещений, смешений и замещений популяций Евразии в бронзовом веке. По мнению авторов это дает ключ к загадке распространения индоевропейских языков.

Генетики показали родство «Кенневикского человека» с популяциями американских индейцев, а не с полинезийцами и айнами, как первоначально решили антропологи.

Анализ полногеномных данных современной популяции Египта и других африканских популяций привел генетиков к выводу о преобладании северного пути (через Египет) при выходе Homo sapiens из Африки.

Исследование генофонда Индии по полногеномной аутосомной панели GenoChip указало на преобладание в нем юго-западноазиатского компонента. Также ученые выяснили, что генетический ландшафт Индии довольно точно совпадает с географическим и лингвистическим делением её населения.

Полное секвенирование Y-хросомомы в 17 европейских популяциях показало, что от 2,1 до 4,2 тысячи лет назад почти по всей Европе началась Y-хромосомная экспансия — резкое увеличение эффективного размера популяции по мужской линии.

Публикуем аналитический обзор дискуссии "Спор о прародине индоариев" от историка, востоковеда, специалиста по древним и современным коммуникациям В.А.Новоженова. В обзоре разбираются аргументы "за" и "против" автохтонной концепции происхождения индоариев и анализируются многочисленные артефакты, свидетельствующие о возникновении и развитии колесных транспортных средств.

Публикуем статью доктора истор. наук Ю.Е.Березкина о том, что изучение распространения фольклорных мотивов может стать источником данных о миграциях популяций.

Накопленные данные по частотам микросаттелитных гаплотипов Y-хромосомы позволили исследователям обнаружить 11 крупных родословных кластеров в Азии. Их основателей можно считать отцами-основателями современной азиатской популяции, наряду с Чингисханом (Тимучином) и Гиочангом.

Публикуем аналитический обзор доктора истор. наук Л.С.Клейна дискуссии о происхождении индоариев. В данном обзоре Л.С.Клейн представил все обсуждаемые гипотезы, их аргументы и контраргументы, приводимые участниками дискуссии.

Дискуссия, которая развернулась в формате комментариев к заметке на сайте «Полное секвенирование отдельной гаплогруппы измеряет мутации и выявляет миграции» http://генофонд.рф/?page_id=2536. Тема происхождения индоариев, которая лишь косвенно относится к предмету исследования генетиков, вызвала бурные дебаты между сторонниками разных гипотез.

Перепечатываем беседу профессора Е.В Балановской с главным редактором журнала "Панорама Евразии"(Уфа) А.Т. Бердиным. Чем занимается наука геногеография? И почему ей необходимо решительно отмежеваться от ненаучных джунглей ДНК-генеалогии А. Клесова? Чем чреваты попытки дилетантов писать "народную генетическую историю"? Какие субъективные и объективные факторы позволили допустить квази-науку в здание Президиума РАН на карачаево-балкарской конференции?

Скифы – один из немногих бесписьменных народов древности, от которых до нас дошли и самоназвание, и достаточно подробные и в целом заслуживающие доверия сведения иноязычных нарративных источников. Тем не менее происхождение скифов остается предметом споров.

Изучив 456 секвенированных Y-хромосом из популяций по всему миру, исследователи уточнили и дополнили Y-хромосомное филогенетическое дерево, определили скорость мутирования на Y-хромосоме и обнаружили резкое снижение эффективного размера популяции по Y-хромосоме в районе 10 тысяч лет назад.

Исследователи нашли, что в современных популяциях европейцев и азиатов циркулируют фрагменты ДНК, составляющие около 20% генома неандертальцев. У азиатов их оказалось больше, чем у европейцев. Некоторые неандертальские аллели в геноме Homo sapiens поддерживались положительным отбором.

На основе полного секвенирования Y-хромосомной гаплогруппы G1 российские и казахские генетики построили детальное филогенетические дерево, вычислили скорость мутирования и генетически обосновали генгеалогию казахского рода аргынов.

Публикуем сокращенный вариант ветви дискуссии о гаплогруппах, языках и этносах к статье «ДНК-демагогия Анатолия Клесова», опубликованной в газете «Троицкий вариант-Наука». Обсуждение актуальных вопросов, затронутых в дискуссии, представляет интерес не только для ее участников, но и для широкого круга специалистов.

Представляем фрагменты из презентации доктора физико-математических наук, академика РАН Евгения Борисовича Александрова, председателя Комиссии по борьбе с лженаукой РАН «Лженаука в XXI веке в России и мире».

Продолжаем публиковать фрагменты из статьи археолога, этнолога и антрополога, доктора исторических наук Виктора Александровича Шнирельмана «Излечима ли болезнь этноцентризма? Из опыта конструирования образов прошлого — ответ моим критикам».

Публикуем фрагменты из статьи археолога, этнолога и антрополога, доктора исторических наук Виктора Александровича Шнирельмана «Излечима ли болезнь этноцентризма? Из опыта конструирования образов прошлого — ответ моим критикам», опубликованной в журнале «Политическая концептология» в 2013 году.

Урарту, скифы, аланы... Статья Л.С.Клейна в "Троицком варианте" о том, как народы бывшего Советского союза борются за право считаться потомками тех или иных древних народов.

«Битва за аланство» вспыхнула с новой силой. Некий анонимный документ, появившийся в интернете под видом резолюции карачаево-балкарской конференции 2014 года, уже привлек внимание общественности. Специалисты разбирают этот документ с позиций науки.

Впервые проведен полноценный тест современных филогенетических методов на лексическом материале лезгинской языковой группы.

Представляем интервью о проблемах этногенеза, опубликованное на сайте Полит.ру, с доктором исторических наук, археологом и филологом профессором Львом Самуиловичем Клейном и доктором биологических наук, генетиком и антропологом профессором Еленой Владимировной Балановской.

Слайд-доклад О.П.Балановского на междисциплинарной конференции в Звенигороде посвящен изучению древней ДНК, современных генофондов, а также сотрудничеству генетиков и этнографов.

Экспедиции в Крым проводились на протяжении четырех лет (2010-2013 годы) дружным международным коллективом – украинских и российских генетиков при активной поддержке и участии Меджлиса крымскотатарского народа и многих представителей крымских татар. Цель этой работы - реконструировать все составные части генофонда крымских татар.

Генетики изучили рекордное число образцов древней ДНК европейцев и нашли признаки миграции в центральную Европу из причерноморских степей около 4,5 тысяч лет назад. После появления новых генетических данных споры о происхождении индоевропейцев разгораются с новой силой.

Слайд-доклад Е.В.Балановской на междисциплинарной конференции в Звенигороде выявляет разногласия между генетиками и этнологами и предлагает конкретные шаги для их преодоления.

Чем занимается каждая из этих областей - популяционная генетика и генетическая генеалогия? На этот вопрос отвечают по-разному. В первом диалоге мы попробуем выяснить, как мы видим наши сферы действия.

Чем занимается популяционная генетика и генетическая генеалогия? На тот же самый вопрос, что и в первом диалоге, отвечают два известных представителя этих областей - Олег Балановский и Вадим Веренич.

Перепечатываем коллективную статью ученых в газете «Троицкий вариант-наука», обеспокоенных снижением иммунитета научного сообщества, допустившего дилетантское выступление А.Клесова на академическую трибуну.

В связи с выходом нового исторического журнала «Исторический формат», (о чем сообщил сайт Переформат .ру) мы обратились к историку О.Л.Губареву с просьбой прорецензировать те статьи этого журнала, которые близки его профилю.

Яндекс.Метрика © Генофонд.рф, 2015