«Второй остров», больший, «лежит против земли вильцев, его населяют [38] раны, называемые также руянами»,— «самое сильное среди славян племя» 61, 

В латинском тексте:

Altera insula, longe maior, est contra Wilzos posita, quam incolunt Rani, qui et Rugiani, gens fortissima Slavorum

Как хочу, так и перевожу. Хочу «народом», хочу «племенем». Но можно и «самые сильные люди». Смысл не очень поменяется, но понятийная нагрузка сразу изменится.
Здесь по-моему дело кроется в неразвитости самого русского языка в этом плане. В ПВЛ племя понимается близко к значению народа: оно постоянно идет в связке с языком. Словене — племя, у них словенский язык, те, кто не говорит на словенском, те иноплеменники. Так что, славяне, обладая одним языком, не могут делиться на племена. В ПВЛ говорится, что Вятко с родом сел там-то, пошли вятичи, Радим с родом там-то, пошли радимичи. Никаких племен нет. Знаменитое «восста род на род» скорее всего говорит о междоусобице рода словен, рода чуди и рода кривичей (деление идет по происхождению). Часто археологи именно славянскую группу родов начинают называть «племенем» и даже «союзом племен». Люди, не читавшие летописи еще больше вносят путаницы, понимая слово в Моргано-Марксистских установках, и теперь уже в наработках политической антропологии. Возникает неразбериха, в том числе у переводчиков. Точнее, они могут улавливать нюансы, но им переводить оттенки трудно, потому как в русском изначально кроме «племя» и «род» больше ничего нет.
Возникает вопрос адекватности моргановского перевода «tribe» (Сам он употребляет множественное значение для ирокезов «The Iroquois Tribes» https://www.marxists.org/reference/archive/morgan-lewis/ancient-society/ ). У нас переводят «племя». В ПВЛ  племя употребляется в совсем другом значении. Чтобы не путать с родом нужна другая сетка понятий. Это и не род… и «родовая группа» — не очень звучит. «Сообщество» — тоже как-то расплывчато. Здесь можно ввести латинское «триба», откуда и заимствовано слово, но в смысле объединения родов.Т.е. «трайбс», племена нельзя переводить во множественном  значении.
 
А вот теперь возвращаемся к тому, с чего стоило бы сразу начинать, к русскому языку и самым ранним письменным памятникам, точнее памятнику  — Лавр. летописи.
 
В одной из статей ежегодника «Средневековая Русь» А.А. Горский затрагивает терминологическую проблему употребления слова племя «Повестью временных лет…» (далее – ПВЛ) и современной исторической наукой: древнее употребление создает иллюзию неизменного значения слова в прошлые и современные эпохи (Политическое развитие Средневековой Руси: проблемы терминологии // Средневековая Русь. 2014. Вып. 11. С. 7), хотя Средневековые источники не знают применения племен в значении групп славян догосударственного периода. Исследователь предлагает использовать вместо «племен» византийское обозначение «славинии» (Там же. С. 9 – 10). Далее совершенно справедливо А.А. Горский отмечает применение ПВЛ племени в значении потомства («племя Афетово», «племя Хамово») (ПСРЛ. Т.1. 1926–1928. Стб. 4-5, 20, 183 ). К данным словам историка можно добавить примеры употребления племени в значении части большого рода, отдельной ветки потомства, но уже более поздних летописей. Так, под событиями 1195г. Ипатьевская летопись вкладывает в уста Рюрика Ростиславича следующее выражение: «ѡ братьи своеи ѡ Володимерѣ племени» (ПСРЛ. Т.2. 1908. Стб. 681), подразумевая потомков Владимира Мономаха. Потомков Олега Святославича летопись именуют ольговичами (Там же, стб. 696). Племя, получается, часть большого генеалогического древа, будь то родословная библейских персонажей или большого княжеского рода, восходящий к легендарному Рюрику. Дополнительно можно указать на собрание множества значений слова в «Древнерусском словаре XI — XIVвв» (Т. VI. М., 2000. С. 418 – 419). Впрочем, порою не всегда понятно, каким образом те или иные указанные смыслы в словаре применять в современном русском языке. В Лаврентьевской и Суздальской летописях имеется не совсем ясное обозначение смысла племени в месте упоминания прихода татар на Русь под 1223г.: «и что ӕзыкъ их и котораго племени сүть» (ПСРЛ. Т1. Стб. 445, 503). Под племенем подразумевается нечто большое, частью которого являются неизвестные татары. Думается, соседство языка и племени не является случайным. Так, например, летопись в отношении половцев употребляет понятие иноплеменников, затем оно распространяется и на татар. Но никогда летопись не противопоставляет в таких категориях группы восточных славян (в современных исторических значениях «славянские племена»). Вполне вероятно мышление летописца библейско-генеалогическими категориями: раз все человечество имеет одного предка – Адама, следовательно, теоретически вполне возможно узнать, чьими потомками являются те или иные группы людей. Иными словами, в основу положен принцип кровнородственных отношений. И, надо полагать, культурная отличительность не связана тесным образом с племенем: при описании нравов полян, древлян и прочих славян, летопись не противопоставляет их с помощью введения понятия «племя», требуется гораздо более внушительная грань, чтобы началось использование противопоставления с помощью слова «иноплеменники». Языковое и племенное различие тоже не отождествляется напрямую, но «язык» и «племя» употребляются в достаточно близком контексте (см. выше: «и что ӕзыкъ их и котораго племени сүть» или: «бъıс̑ ӕзъıкъ Словѣнескъ ѿ племени Афетова»). Обращает на себя внимание использование «сути» в качестве общего или расширительного обозначения: «нарци єже суть Словѣне» (там же, стб. 5), «сѣли суть Словѣни по Дунаєви» (там же), котораго племени сүть (там же, стб. 445). Исходя из краткого перечня выражений, можно попробовать сказать: «суть» — объединяющий признак, некая общая черта, по чему судят о принадлежности к тому или иному племени (племя словен, татары оказывается неизвестного племени). Следующее что хотелось бы заметить: употребление летописью рода в том значении, в котором современные историки привыкли обозначать словом «народ» или, как вариант, «племя» (в зависимости от того, в какой системе (или не системе) координат племя и род применяются, создавая понятийную путаницу). В известных русско-византийских договорах 912 и 945 гг. употребляется выражение «…от рода рускаго»* (ПСРЛ. Т.1…Стб. 32–33, 46). Логично предположить, что словенские послы употребили бы выражение: «мы от рода словен». Посмотрим, находит ли озвученное предположение мало-мальское подкрепление в источниках. Оказывается, да, находит. ПВЛ употребляет следующее: «ѡ рода Словѣньска» (ПСРЛ. Т.1…Стб.12). Дополнительно: «ѿ рода Варѧжьска» (Там же, стб. 20).
 
В случае с употреблением летописцем формулы «от рода рускаго» идет именно, если можно так выразиться, народное отличие, отличие руссов/русских от славян и прочих групп людей со своими названиями. Под родом понимается происхождение как генеалогическое, так и «этническое» (не знаю какое слово использовать), что было совершенно естественно для библейско-религиозного мышления. В то же время летописи не достаточно материала для проведения полноценного анализа соотношения рода и племени.
 
Наверное нельзя так говорить, но в русских летописях «племя» по значению скорее ближе к современному пониманию народа или этноса, нежели к роду/родам. Племя — некое подобие эквивалента народа. И снова мы сталкиваемся с проблемой определения «народа» — более позднего слова.
 
В итоге требуется разработка терминов «род», «племя», «народ» и более четкого определения соотношения между древним пониманием и современным в русском языке.
 
 

се бо токмо Словѣнескъ  ӕзъıкъ в Руси . Полѧне . Деревлѧне . Ноугородьци. Полочане . Дреговичи. Сѣверъ Бужане зане  сѣдоша  по Бугу послѣжеже  Велъıнѧне . а  се суть инии ӕзъıци . иже дань дають Руси . Чюдь . Мерѧ .Весь . Мурома

и т.д. (ПСРЛ. Т.1, стб. 11)
В Русь летописец записывает только словен, людей, говорящих на словенском, данников он к руси не причисляет. Хотя относительно событий Xв. (+ трактаты Конст. Порфирородного) славяне в ПВЛ  сами выступали в роли данников и не относились к Руси (видимо, потому Конст. Порфирородный употребляет термин «внутренняя Росия» применительно к киевщине, где базировались скандинавские анклавы — русь).
В данном летописном случае имеется некий квазиэтнос русь, который можно более-менее исторически справедливо определить как политоним, давший смычку с языком («словенский») и, видимо, славяне уже преимущественно представлялись христианизированными.
Тем не менее, уже давно было обращено внимание на то, что когда речь в летописи идет о венграх и поляках, русь/рускые всегда противопоставляются  именно в этой категории: мы (руские) — они поляки (ляхи), они — венгры (угры), они — ятвяги.
В шведской Хронике Эрика обозначается даже некая «русская» особенность ведения боя: »
jak tro the foro ena rytza färd» (в переводе: «я думаю, они шли русским строем», за помощь с переводом спасибо одному человеку ).
 
Трудно здесь говорить в каких-то общих исторических категориях, но, видимо, благодаря книжникам, общей — христианской — вере идет сращение политонима с культурно-языковым ареалом распространения «словенского языка», люди видят «своих» — по культуре (усиливается роль веры) и языку. Но это не означало исключительно одну особенность «своих». Скорее на первый план чаще всего выступал фактор землячества — новгородцев, ростовцев, смолян, киевлян и т.д. Причем, как видно, за счет главных важных городов, когда внутри земель начинают возрастать новые города (на примере Ростова, Владимира, Суздаля, Переяславля-Залесского) линия разлома проходила и внутри землячества, снова дробя людей по политическому принципу.
 
Аналогично можно видеть в средневековой Германии (с XIVв. «Священная Римская империя германской нации»). Хотя языковой разрыв был такой сильный, что СРИ представлялась неким винегретом. Аналогично во Франции. Но все-таки в Западной Европе уже история государственности и культурная доистория насчитывала много веков (в том числе социально-политического развития), нежели на Руси, в России.
 
Когда в летописях говорят «идти в Русь», это обозначало  определенный регион, историческую область; когда говорят «Русь», то это означало  демографическое определение, общее именование людей. В данном случае я бы называл не этносом, людей с общим представлением о своей истории и лояльности к «своим», а народом, людей с общим представлением о своем настоящем, которые связаны политически, культурно (как в языковом, так и в религиозном отношениях), но особой любви к друг другу могло не быть (как у шумеров, у эллинов, у этруссков…),  Поскольку изначально общей судьбы не было, а общеславянская платформа и религия только помогла консолидировать разрозненное общество,впрочем, оно таковым оставалось до начала «собирания Руси» и централизованного государства…Региональные отличия по матер. культуре к монгольскому приходу были уже минимальны.
 
В итоге, по русской истории лучше говорить не столько об этносе, сколько о том, что заменяло в прошлом наше современное понимание этносов (или, тут вопрос о и спор о терминах). В гетманском универсале Б. Хмельницкого 1648г. так и говорится, что поляки захватили земли Русские до Вильно и Смоленска (и еще много претензий и историческая справка прописывается) (Акты Западной России. 1855. т.5. С. 78 — 83). Политоним «русь» превратился в нечто общее и понятное.
Землячество и поныне играет свою роль, но уже в меньшей степени, хотя и по ним пытаются проводить политические границы. У Валентина Распутина это клише хорошо передается в повестях. У нас хорошая деревня («Прощание с Матёрой») у нас особенные люди, а в соседних деревнях другие люди живут, естественно, похужее, мы-то получше будем, у нас все особенное.